Ефим Славский. Атомный главком

Страхуясь от случайного (вдруг рука дрогнет!) падения верхней урановой оболочки на шар, Георгий Николаевич установил между нижней урановой полусферой и плутониевым зарядом многослойную прокладку-экран, смягчившую бы нейтронный поток в случае чего. В итоге эксперимента следовало определить оптимальную толщину уранового экрана, остановив его сближение с плутонием на достаточной для расчета и безопасной от реального взрыва высоте. Речь шла о сантиметрах!

Георгий Николаевич Флёров.

[Из открытых источников]

Яков Борисович Зельдович.

[Портал «История Росатома»]

За несколько часов этого испытания Флёров, по собственному признанию, весь вымок от пота, похудев на четыре килограмма. Не многим лучше было состояние тех, кто находился наверху, в командном штабе, следя за приборами.

Когда «точка» была в присутствии Харитона поставлена, все сидели две минуты молча, ничего не говоря, вытирая бисеринки пота.

Словно подытоживая общие ощущения, Ванников вздохнул и вынул из портфеля бутылку водки и стакан. Выпили по очереди, включая поднявшегося Флёрова.

Отказались от своих ста грамм только Зельдович, которому предстояло этой же ночью свести все сделанные расчеты в единый отчёт, и Харитон, который должен был его принять. Ночь, впрочем, оказалась бессонной для всего начальства – был составлен общий подробный «формуляр» на изделие, который Харитон тщательно проверял во всех деталях как заказчик. От «подрядчиков» свои подписи на нем поставили Курчатов, Музруков, Славский, Бочвар, Займовский.

Плутониевые полусферы тем временем упаковывали в особые, герметично запаянные контейнеры с системой амортизации от тряски. А рано утром работники комбината, жившие неподалеку от дороги на Кыштым, проснулись от грохота и рычания моторов – с «Базы-10» на военный аэродром уходила кавалькада грузовиков в сопровождении бронетранспортеров. Самолет с готовым зарядом для первой бомбы, летевший в Саров, сопровождали два истребителя. Среди немногих его «пассажиров» был Юлий Борисович Харитон.

Полусферы для первого атомного заряда.

[Центральный архив корпорации «Росатом»]

Макет первой отечественной атомной бомбы РДС-1 в Музее ядерного оружия РФЯЦ-ВНИИЭФ.

[Из открытых источников]

За несколько дней «атомное сердце» бомбы было встроено в дожидавшееся его шарообразное черное граненое «тело», обвешанное датчиками, которое сделали в КБ-11. Оно смахивало на некий космический аппарат. Конструкция «первенца», по разведданным, почти полностью повторяла таковую у американского предшественника «Толстяка» (Fat Man). Только баллистический корпус и электроника были оригинальными.

В КБ-11 уже знали, как можно сделать гораздо более эффективную, чем у американцев, бомбу, но в начале решили не рисковать – изыски оставили на потом. «Заточенная» под размеры бомболюка, РДС-1 имела диаметр 1,5 метра, длину – 3,7 метра. Вес ее составлял – 4,7 тонны, а мощность – как точно выяснилось после испытания – 22 килотонны – примерно столько же, сколько у американских аналогов, сброшенных на несчастные японские города.

На крымском полигоне уже к началу 1949 года завершились летные испытания с «изделием 501» – прототипом бомбы, доказав возможность бомбометания с самолета-носителя Ту-4. Но необходимость сложных систем авиационной автоматики и множество других деталей, связанных с «самолетным вариантом», значительно увеличивали риски отказов. Поэтому взрывать РДС-1 решили стационарно – на стальной вышке высотой 37,5 метра. Интересная деталь: перед началом оборудования полигона из Семипалатинска вывезли консульство Китая.

Приближался триумфальный или же роковой день – 29 августа.

Ефим Павлович Славский вспоминал: «Мы первую бомбу на полигон провожали. Вроде надо было радоваться, а в нас всё дрожит: а ну, как она не взорвётся? Ведь было яснее ясного, что в этом случае с нами со всеми будет. Хоть Берия и называл меня «наш орёл», через «о», но иллюзий насчёт этого наркома не было… Все мы «ходили под страхом».

Сам я на полигоне тогда не был. Не пришлось, так как оставался на комбинате. В ожидании испытания все мы страшно были взволнованы. В особенности переживал Игорь Васильевич. Это было заметно: он выглядел бледным, осунувшимся, очень нервничал, хоть и старался не показать виду. Помню, уезжая на испытания, пришел попрощаться с нами, принес коньяк. «Выпейте, – говорит, – за общее наше дело, за удачу». А сам – как натянутая струна!» [68. С. 270].