Ефим Славский. Атомный главком

В связи с нехваткой одежды, Голден рассказывает полуанекдотический и очень характерный случай, в котором главную роль играет Ефим Павлович Славский. Приведем его с сокращениями: «Бытовые условия были просто ужасные. Сюда битком народу понаехало. И все время прибывали еще и еще. (…) Для семейных приспособили под жилье подвальные помещения, чердаки, срочно построили временные утепленные бараки с комнатушками-ячейками из фанеры. Прямо пчелиные ульи! Однако большая-то часть рабсилы, в основном холостяки да мобилизованные на трудовой фронт, эти размещались в бараках казарменного типа, спали на двухъярусных нарах. Скученность страшная! На человека приходилось ровно по два квадратных метра жилой площади. Бани, вошебойки и швейные мастерские, парикмахерские работали круглосуточно, без перерывов. (…)

Сам директор ходил по баракам, казармам и, если обнаруживал где-нибудь, чего-нибудь, что не так, – карал беспощадно. Может, потому и не было тут у нас ни массовых заболеваний, ни эпидемий, ни даже обычного педикулеза, вшивости, то есть. Люди шутковали, что у Славского еще с гражданской войны сохранилась классовая ненависть ко вшам и другим паразитам, включая двуногих» [51. С. 46–47].

Однажды при обходе бытовых помещений Славский наткнулся на такую «картину маслом»: посреди пустой казармы в рабочее время сидел на нарах абсолютно голый мужик и грязной простыней прикрывал свои «подробности». Краткий допрос изумлённого директора быстро прояснил ситуацию. Выяснилось, что этому арматурщику Семёну Филонову на «прожарке» от вшей перестарались, спалив напрочь всю одежду. Он в чем мать родила добежал до казармы, завернулся в простыню и теперь не может идти на работу – не в чем!

Уже «закипая», Ефим Павлович выслушал горестный рассказ о том, что помощник по быту товарищ Лысенко отказал в получении новой одежды: дескать, сам виноват, надо было за прожаркой следить. А спецовка новая полагается только через полгода. Разъяренный Славский немедленно вызвал в барак помбыта.

Дальнейшее ярко описывает Николай Голден:

«Славский рассвирепел, орет:

– Раздевайся, паразит! – и ручищами с него шевиотовый костюм сдрючивает. – Догола раздевайся, сучий ты сын!

У Лысенки от страху пальцы по пуговкам прыгают, никак не может со штанами справиться. Спасибо еще, не наложил туда ничего. Ну, потеха!

Ефим Палыч даже помягчал чуток.

– Галстук можешь себе оставить, он арматурщику ни к чему, – говорит. – Вот тебе простынка для приличности. Сиди и думай, какая у тебя ответственная работа. Еще раз подобное хамство случится, уйдешь на фронт в штрафной батальон… А ты, Семен, одевайся и – марш на работу! Этот костюм тебе от товарища Лысенко: авансовая премия за ударный труд. И чтоб не менее двух норм в смену выполнять! Смотри, не подводи, проверять буду…»

По рассказу Голдена, Сенька действительно не подвел – стал ударником труда, был награжден за трудовую доблесть. Костюм шевиотовый, конечно, прогорел быстро на работе. А когда к концу войны он решил жениться, ему от дирекции вручили ключи от семейного барака.

«Открыли комнату, – продолжает Николай Голден. – Видят, посередь каморки на полу большой сверток лежит. Ну, распаковали его. А там… Что бы вы думали? Новый костюм Сенькиного размера: тютелька в тютельку! И – платье для невесты. Да еще на бумажке карандашная записка от руки: «Спасибо тебе, Семен, за твой беззаветный труд». И подпись – Славский…»

Похоже, именно тогда на Урале пошли легенды про Славского, которые сопровождали его потом в бытность главы Средмаша. И рождались они не пустом месте. Больно уж яркий это был человек – не зря уже тогда его прозвали «Ефимом Великим»!

Характеристика его директорства Уральским алюминиевым заводом во время войны от лица того же Николая Голдена похожа на «гимн»:

«Славский всю войну пластался здесь рядом с нами (рукою можно было потрогать!) – живой и всемогущий, каждое распоряжение, каждый поступок его сразу становились известны тысячам. Тут все ясно и понятно. Слово Славского для нас было – закон. Нет, пожалуй, что-то большее. Оно для нас означало истину и справедливость сразу в последней и высшей инстанции… Ведь люди здесь просто молились на Славского. И даже не как на икону, а как на самого Господа Бога или, по крайней мере, как на исполняющего обязанности Всевышнего. И любили, и боялись, и трепетали перед ним. Причем не со страху, а от всеобщего напряжения сил» [51. С. 48].

Можно, конечно, и культом личности это называть, а можно и – доверием народа. В любом случае такое отношение к себе людей надо заслужить. С должностью оно не дается.

К Славскому обращались хоть по производственной нужде, хоть по своей личной. Сегодня это кажется удивительным, однако даже от мелочей Ефим Великий не отмахивался, не переводил стрелки на помощников, заместителей или вообще в никуда, как позже повелось у большого начальства. У Славского все решалось немедленно и по справедливости: к нему обратились, он тотчас же и решал.