Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

В «Двойнике» слово тон появляется примерно 25 раз, чаще всего в значении «образа жизни или поведения». Голядкин сильно озабочен – можно сказать, одержим – тем, чтобы добиться «хорошего тона». Эта озабоченность тоном приобретает уже характер истерии, и текст начинает казаться метатоническим, если послушать, как Голядкин бормочет имя своего непосредственного начальника Антона Антоновича:

Я, Антон Антонович, славу богу, – заикаясь, проговорил господин Голядкин. – Я, Антон Антонович, совершенно здоров; я, Антон Антонович, теперь ничего, – прибавил он нерешительно, не совсем еще доверяя часто поминаемому им Антону Антоновичу» [Достоевский 19726: 147–148].

Если подсчитать все случаи, где Голядкин и рассказчик повторяют имя и отчество этого человека, количество повторений в тексте «тон» возрастет примерно до 200, и тон, этот ускользающий предмет голядкинской амбиции, будет звучать в повести как предвестник социальной смерти.

Статья, обозначенная как перевод с французского, опубликованная в «Московском телеграфе» в 1825 году, ясно показывает полную невозможность для Голядкина реализовать свою амбицию в достижении «хорошего тона». В этой статье «О светских обществах и хорошем тоне» утверждается, что важнейший закон хорошего тона – это «узнать свое место в большом свете, занять его совершенно, но не переходить ни на шаг за пределы <…> уравновесить себя с другими на том месте, которое вам назначат» [О светских обществах 1825:108][49]. Если хороший тон предусматривает необходимость знать свое место и «ни на единый шаг» не переходить границ, тогда амбиция, побуждающая как раз к выходу за предписанные рамки, есть, безусловно, признак дурного тона. Разрываясь между парадоксальной амбицией подняться в «хорошее общество» и неуместностью этой амбиции, Голядкин постоянно оказывается «не на своем месте».

Причины смущения, описанные социологом Э. Гофманом в классическом очерке «Смущение и социальная организация» («Embarrassment and Social Organization», 1956), очень хорошо объясняют затруднительное положение Голядкина в «Двойнике»[50]. Гофман пишет:

Часто важные каждодневные случаи смущения возникают, когда проецируемое Я как-то противостоит другому Я, которое, хотя и валидно в других контекстах, не может сохраняться здесь в гармонии с первым [Гофман 2009: 132].

Для Гофмана, как и для Достоевского, смущение – это тональный диссонанс, возникающий в ходе социальных взаимодействий в обществе с различными уровнями иерархии: одна из главных причин, по которым люди проецируют разные Я, заключается в том, что от них ожидается разное поведение в отношении лиц с более высоким или более низким общественным положением.

Теория смущения Гофмана может помочь нам разобраться во взаимосвязи между амбицией и характерным аффективным регистром, или литературным тоном, «Двойника». Достоевскому интересно не только то, куда заведет амбиция его героя, он также исследует, насколько амбиция может вызывать смущение и неловкость. Когда совсем убитый Голядкин вспоминает, как его выгнали с праздника Клары Олсуфьевны, ощущая, как «один червячок <…> точит даже и теперь его сердце» [Достоевский 19726:157], читатели, знакомые с червем честолюбия в рассказах Булгарина и Гоголя, могут отметить, что фокус здесь смещается с диагноза (пародийного или нет) патологического стремления к разрушительному воздействию этого стремления на самолюбие. Более того, даже не отождествляя себя с Голядкиным или не зная, как относиться к подобной амбиции, читатели «Двойника» способны почувствовать испытываемый героем дискомфорт. Как замечает Гофман, когда речь идет о смущении, «границы эго оказываются особенно слабыми» [Гофман 2009: 123]. Смущение очень заразительно, оно не только пронизывает весь текст, но и выходит за его границы, принимая форму эмоциональной тональности, которая передается читателям. И все же, если «неуклюжий» социальный тон голядкинского поведения проистекает из дисгармонии его социальных Я в жестко стратифицированном обществе и из подавления его амбиции, «смущенный» литературный тон «Двойника» также является результатом странного, дезориентирующего столкновения между французским ambition и русской амбицией.