Эксперимент

Вся среда прошла в обследованиях. Понял, что значит немецкая организация. Здание клиники двухэтажное, не так, чтобы очень большое. Меня возили на коляске — с поворотами, с подъемами на лифтах… Смотрел по сторонам: на стенах современные картины, очень хорошие. Кабинеты с аппаратурой — небольшие. Сами аппараты не поражают, подобное есть и у нас, только похуже.

Зато поражает персонал. Все или идут быстрыми шагами или что-то делают. Не сидят и не болтают. Для каждого больного — свой порядок следования по кабинетам. Расчет по минутам.

Меня возили по кабинетам до и после обеда. Схема обследования примерно такая же, как и у нас, но здесь немного шире и несомненно — тщательнее. Но у нас на это уходит неделя или больше, а здесь — один день.

Странное равнодушие не покидало…

Обследование выявило очень тяжелое поражение сердца: миокарда коронаров, особенно — аортального клапана. Катя боялась, что мне из-за этого откажут в операции.

Вопрос об операции меня тоже беспокоил, но как-то глухо. Риска я не боялся: лучше умереть здесь, чем тяжко угасать дома от одышки. Этот вопрос я рассматривал применительно к страданиям жены Лиды и Кати: пусть лучше привезут в гробу. У них тогда не будет времени для переживаний.

Катя от меня не отходила, показывая образец дочерней любви, организованности и… силы. Мне было ясно, что именно ее энергии я обязан выпавшему шансу на спасение.

…Четверг предполагался спокойным. Дело за профессором Кёрфером: он вернется из поездки к пятнице. Врачи приходили, смотрели, я лежал в постели и тяжело дышал с кислородом. Около полудня Катя сообщила, что врачи находят мое состояние угрожающим жизни. Ждать еще сутки — опасно. Спрашивают: не возражаю ли я, чтобы экстренно прооперировал ближайший заместитель Кёрфера.

Начали готовить к срочной операции. Ввели лекарства.

На каждом столе хирург делает три операции в день, они заранее расписаны. Для меня место нашли в третью очередь, это примерно в 3–4 часа. Но вот уже и семь вечера, а меня не берут. Я лежу в забытьи, но мои сопровождающие беспокоятся. Разбудили меня: пришел доктор и сообщил, что в ходе дневных операций возникли осложнения и операции затягиваются. Конечно, здесь оперируют круглые сутки. Однако им не хотелось бы после этих дневных осложнений… Не лучше ли все же подождать до утра, когда приедет шеф? За мной будут тщательно смотреть, а операцию при необходимости можно начать в любой час…

Мне было все равно.

Утром в 7 часов в сопровождении свиты пришел Кёрфер.

У меня нет таланта подобрать слова, чтобы они соответствовали мощи этого человека. Одно скажу: вот таким должен быть хирург! Крупный мужчина средних лет с оптимизмом на лице, крепким рукопожатием, бодрыми, убеждающими словами и тоном.

Коротко обсудили вопрос о типе клапана: механический (пластинка из специального сплава) или биологический — из живой ткани. У меня против последних было старое, двадцатилетней давности предубеждение (пробовали — неудачно), но Кёрфер легко меня переубедил:

— Теперь другие клапаны! Пять лет стопроцентной гарантии и еще сколько-то лет дольше этого срока. Всем пожилым людям вшиваем биологические протезы.

— Значит, так и мне… Мелькнула мысль: «Пять лет… Зачем они тебе? Клапан старость не остановит…» Но умирание может облегчить!

…Об операции ничего не помню. Один укол — провалился и проснулся, когда Толя окликнул:

— Уже все сделано!

— Не может быть!

Я и теперь не вспомню: удалена ли была уже трубка из трахеи? Наверное, удалена, потому что уже говорил и не помню дыхания через трубку и саму процедуру удаления. Как хирург, я не переставал удивляться: какой класс!

Потом мне Толя рассказал об операции — он ассистировал, все видел и многое щупал руками. Оперировали три часа, заменили аортальный клапан, он был в ужасном состоянии — исковерканный отложениями кальция костной плотности, со сложным отверстием.

Не посмел спросить, что влияло на прогрессирование порока: от нагрузок? От основного воспалительного процесса? Ах, какая разница! Продолжение эксперимента придется планировать заново… Вот только зачем? Старикам после восьмидесяти он явно не нужен, а уж после восьмидесяти пяти… О Боге нужно думать! Но, увы! Бога в душе все равно не нашел…

Кёрфер зашел в палату в тот же вечер: все так же излучающий оптимизм и уверенность. Не помню его слов, но отвечать на них можно было только одно:

— Все в порядке! Спасибо!

Меня поместили в реанимацию, в двухместную палату, как всех.

Боже мой! Сколькими проводами и трубочками было опутано мое тело. Не буду перечислять, да и многих не помню.

Мысли были замкнуты пределами «первого мира» — ощущениями тела и людьми, что двигались перед глазами. Главная забота — помочиться в «утку», выбрать позу, чтобы меньше болело, впрочем — вполне терпимо… Но дышать стало легче, чем дома, а стенокардия исчезла совершенно.

Чувство равнодушия к жизни не покидало меня, и профессиональные интересы «третьего круга» не возникали…