Элиза и ее поклонники

Филипп – мог. Почему? Влюбленность, определенно, была ни при чем. Ведь он и она не любили друг друга. Элиза установила это в тот день, когда, сидя за роялем, забылась и взяла Филиппа за руку. Теперь при воспоминании о его сильных теплых пальцах она невольно вздохнула. Но что он сказал ей тогда? При таком интимном соприкосновении влюбленный мужчина не сдержит себя.

Филипп себя сдержал, хотя вчера вечером их соприкосновение было куда интимней и продолжительней, чем в тот раз. Значит, он в нее не влюблен. Ну и она в него, разумеется, тоже. Вероятно, ощущаемая ею дрожь имеет какую-то алхимическую природу. Кожа отталкивает кожу или, наоборот, притягивает, как магнит.

Дольше размышлять об этом Элиза не могла. Прибыл маскарадный костюм тети Берты. Robe à l’anglaise[19] – так назывался этот фасон, любимый модницами прошлого столетья. Амели с Йозефиной, которым тоже не терпелось увидеть диковинный наряд, поспешили вместе со старшей сестрой к ней в спальню.

Платье оказалось распашное: из-под верхней юбки, разрезанной спереди, виднелась нижняя – того же цвета, красного, но более светлая по тону. Первая была расшита цветами, вторая – заткана серебряной нитью. Приталенный лиф застегивался спереди на крючки. Чтобы подол казался пышнее, изнутри был прикреплен толстый валик.

Эта маленькая хитрость чрезвычайно развеселила Йозефину. Схватив с кровати одну из подушек, девочка приложила ее себе пониже спины и принялась гордо расхаживать по комнате.

– Теперь мне ничто не страшно. Даже если упаду, приземлюсь мягко, – объявила она.

Шутка, однако, успеха не имела: Элиза лишь бросила на Йозефину косой взгляд.

– Для садовницы это чересчур роскошно, – заметила Амели, проведя по шелковой материи кончиками пальцев.

Тетя Берта кивнула.

– В те времена благородные дамы любили наряжаться селянками и проводить время на лоне природы – в домиках, скорее похожих на маленькие дворцы, чем на хижины. – Она вздохнула. – Считалось, что роскошь никогда не бывает излишней. Особенно пышными были туалеты француженок. Никому бы и в голову не пришло надеть то, что носят настоящие пастушки или садовницы.

– А потом у простых людей переполнилась чаша терпения, и они восстали против знати, – сказала Амели. – Случилась революция, после которой все были равны и свободны, пока не пришел Наполеон.

Тетя Берта покачала головой.

– Увы, все совсем не так просто, дитя мое. Впрочем, мы здесь не для того, чтобы говорить о политике, а для того, чтобы увидеть, впору ли придется Элизе мой старинный туалет.

Надеть платье, даже с тетушкиной помощью, оказалось непросто. Однако усилия себя оправдали: все с удивлением отметили, что наряд пастушки сидит на Элизе почти так же хорошо, как если бы его шили по ней.

В порыве благодарности за хлопоты она обняла тетю Берту, которая теперь, через это платье, словно бы стала ей еще ближе. Та ответила на ласку, но тотчас отстранилась, сказав:

– Подожди-ка! Мы кое о чем забыли. – Баронесса взяла белый платок тончайшего хлопка. – Сделаем тебе то, что называлось «грудью голубки». – Набросив платок племяннице на плечи, тетушка спрятала его концы в квадратный вырез платья и, собрав бумажную ткань в пышные складки, пояснила: – Модницы моего времени прибегали к такой уловке, если хотели создать видимость большего, чем имели.

– Но Элизе это ни к чему, – с улыбкой заметила Йозефина.

– Элизе это нужно затем, – возразила тетя Берта, – чтобы немного изменить свою фигуру и не быть узнанной. В чем я не уверена, так это в прическе. Убрать волосы по моде моей юности сможет только специально обученный coiffeur[20] – такого нам быстро не найти. К тому же это крайне неудобно – танцевать с напудренной башней на голове.

– Нельзя ли мне просто заплести волосы в косу и спрятать их под венок или чепец? Да вдобавок надеть еще вот это? – Элиза приложила к лицу полумаску с подшитыми к нижнему краю кружевами, скрывавшими нос, рот и подбородок. – Что скажете?

– Так тебя никто никогда не узнает! – восторженно вскричала Йозефина.

– Говори лучше по-французски, Элиза, – посоветовала Амели. – Тогда твой голос будет казаться выше.

Тетя Берта удовлетворенно улыбнулась.

* * *

Хранить тайну своего будущего перевоплощения было непросто, но весело. Франц очень рассмешил всех, сказав за завтраком, что хотел бы ощипать пару павлинов, ибо намерен появиться на бале в костюме райской птицы.

– А я наряжусь страшной ведьмой и сцапаю тебя, – пообещала Элиза.

– Ну а вы, герр фон Хоэнхорн? – осведомилась графиня-мать.

– Меня, сударыня, никто не увидит: я буду в костюме бесплотного духа.

– О! – вырвалось у Элизы.

Неужели Филипп вовсе не приедет на бал? Впрочем, по его лукавому взгляду она поняла, что эти слова сказаны им не всерьез. После недавнего поцелуя в саду все между ними стало по-прежнему. Вернулся тот веселый Филипп, который сделался так приятен Элизе в последние недели и которого ей так не хватало в последние дни. С облегчением вздохнув, она сказала:

– Стало быть, вы не хотите, чтобы я заблаговременно вписала вас в мою бальную книжку?

Филипп засмеялся.