Эпоха Брежнева: советский ответ на вызовы времени, 1964-1982

Статья А.Д. Сахарова на Западе была названа «манифестом волеизъявления молодой, духовно несокрушимой», «освобождающейся России», и утверждалось, что его идеи разделяет значительная часть советской интеллигенции, и даже что в СССР поднялся «бунт ученых» (что было явным преувеличением. — Ф.С.). Статья широко цитировалась, и можно сказать, что идеи Сахарова были восприняты некоторыми людьми на Западе очень серьезно. В августе 1968 г. ему направил письмо редактор американского журнала «War and Peace Report» P. Хатсон, сообщивший, что он «разговаривал с пресс-атташе советского представительства в ООН» о поднятых Сахаровым вопросах. Хатсон надеялся, что статья советского ученого будет напечатана в газете «Правда» (весьма наивные ожидания — Ф.С.). В свою очередь, Хатсон опубликовал собственную статью «За всемирную политическую партию» в издаваемом им журнале и предложил Сахарову войти в состав группы из 6—10 человек, представляющих США, СССР и другие страны, для «подготовки проектов общих принципов и программы всемирной политической партии»[1163]. (В таких идеях видна реализация «теории конвергенции».)

В 1969 г. западная пропаганда назвала главными борцами за свободу в СССР А.И. Солженицына как представителя творческой интеллигенции и А.Д. Сахарова как «борца за интеллектуальную свободу»[1164].

В 1975 г. А.Д. Сахарову была присуждена Нобелевская премия мира, что ожидаемо вызвало резко негативную реакцию в СССР. В октябре того же года ученый дал интервью первой программе телевидения ФРГ, в рамках которого западногерманский журналист Ф. Альт сравнил реакцию официальных кругов СССР на вручение премии Сахарову с «реакцией национал-социалистов в 1935 г.» на присуждение Нобелевской премии мира германскому публицисту К. фон Осецкому, который был брошен гитлеровцами в концлагерь. Альт заявил, что «опасливые деятели режима, кажущегося сильным, боятся великих идей. Как в 1935 г., так и в 1975 г.»[1165]. Такие заявления были вызывающими, так как германский журналист открыто поставил на одну доску нацистский режим и СССР. За свою деятельность Сахаров в 1980 г. был лишен званий Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской и Ленинской премий, всех государственных наград и отправлен в ссылку в Горький, где находился до конца 1986 г.

Опасным для советской системы проявлением массового сознания в СССР было усиление националистических проявлений. Власти связывали это с «обострением идеологической борьбы» и выражали тревогу по поводу существования националистической оппозиции, которая имела большое интеллектуальное влияние на соответствующие этносы. В середине 1970-х гг. КГБ сообщал об усилении националистических настроений среди молодежи в «нерусских» регионах СССР (под лозунгом борьбы против «политики русификации»). В частности, активизировались украинские националисты, идеи которых распространялись не только в их «традиционном» ареале (на Западной Украине), но и в Киеве. Фиксировались проявления армянского национализма[1166] (на практике они воплотились в серии терактов в Москве в 1977 г.). Западные советологи сделали вывод о «неспокойствии среди нерусских народов»[1167]. С конца 1970-х гг. произошло расширение и русского национального движения[1168] (как писал К.Н. Брутенц, у части людей «прежний идеологический гипноз… уступил место державным привязанностям»[1169]).

В начале 1980-х гг. межэтнические противоречия кое-где начали переходить в «горячую» фазу. Так, в 1981 гг. произошли антимилицейские беспорядки с этноконфликтным оттенком в Орджоникидзе[1170], где обострялся осетино-ингушский конфликт, спровоцированный нерешенными вопросами, вызванным перекройкой региональных границ в 1940-х и 1950-х гг.

Национальный вопрос в СССР ожидаемо нашел свое отражение в западной пропаганде. Так, в 1978 гг., она сообщала о «демонстрациях в городах Грузии, Эстонии и Азербайджана… во время обсуждения конституций союзных республик (в связи с вопросами об обязательном изучении русского языка)»[1171]. Такие события действительно имели место в Грузии в апреле 1978 г., достигнув результата — формулировка в конституции ГССР была изменена в сторону снижения статуса русского языка.