Эпоха пустоты. Как люди начали жить без Бога, чем заменили религию и что из всего этого вышло

Фюрер мой, фюрер,Ты избавил Германию от ужаснейшей беды,Благодарю тебя за хлеб мой насущный,Пребывай со мною долго, не оставь меня,Фюрер мой, фюрер, моя вера и мой свет.

Все это отражало стремление «дехристианизировать» ритуалы и праздники. На свадьбах, например, жених с невестой получали благословения от «Матери Земли, Отца Неба и всех благодетельных сил воздуха» и читались выдержки из нордических саг. В процессе обряда, аналогичного крещению, младенца качали в тевтонском щите и заворачивали в одеяло, украшенное дубовыми листьями и свастиками. Рождество (сам этот праздник стали называть «Йоль») сменило «празднование зимнего солнцестояния» 21 декабря. От креста нацисты так и не смогли отказаться; в 1937 году была предпринята попытка убрать крест из школьных классов, но потом от этой идеи отказались (быть может, это подтверждает тот факт, что Гиммлер видел в христианстве самую опасную угрозу). Ватикан посылал формальные жалобы в Берлин почти каждый месяц, но режим практически не обращал на них внимания. Некоторые нацистские новшества пугающе напоминали те методы, которые уже были опробованы в сталинской России.

Вероятно, Гитлер считал своим великим достижением то, что он свел на нет протестный потенциал церкви, который мог бы стать большой проблемой для режима, если бы церковь того захотела. Отметим один важный момент: в то время когда религия была особенно нужна, она не смогла справиться с этой задачей. Ей придавалось слишком мало значения.

Часть IIIЧеловечество в час «Ч» и позже

17Итоги итогов

«Мы родились в начале Первой мировой войны. Подростками мы столкнулись с кризисом 1929 года; в двадцать лет увидели Гитлера. Затем – война в Эфиопии, гражданская война в Испании, Мюнхенские соглашения. Вот каковы были наши университеты. А потом – Вторая мировая война, поражение; и Гитлер явился в наши дома, в наши города. Родившиеся и выросшие в таком мире – во что мы верили? Ни во что. Все, что нам оставалось – укрыться за броней упрямого отрицания. Мир, в котором мы были призваны к бытию, оказался миром абсурда – и не было у нас иного мира, иного прибежища… Было бы куда проще, ограничься дело крахом какой-то политической идеологии или государственной системы. Но то, что произошло, коренилось в самой сути человека и общества. В этом сомнений не было: это день за днем подтверждали своим поведением не какие-нибудь преступники, а самые обычные люди… Теперь, когда с Гитлером покончено, мы кое-что знаем. Во-первых, знаем, что яд, напитавший Гитлера, не уничтожен: он – в каждом из нас… Еще знаем, что не можем более признавать никаких оптимистических концепций бытия, никаких счастливых концов. Верим, что оптимизм – глупость; но еще знаем, что пессимизм относительно действий человека среди его собратьев-людей – трусость».[585]

Эти слова произнес в 1946 году в Нью-Йоркском университете Колумбия Альбер Камю. Француз, родившийся в Алжире, отец которого погиб в Первую мировую войну, коммунист и анархист одновременно, во время Второй мировой войны Камю работал в газете Сопротивления «Combat». В первом его романе, «Посторонний» (L’Etranger, 1942), главный герой, Мерсо, убил человека и приговорен к смертной казни; он размышляет над главной проблемой, волновавшей Камю – «абсурдной» мыслью, что жизнь, столь важная для него самого (по крайней мере, его собственная), так мало значит, если вообще что-то значит для мироздания.

Речь Камю в Колумбийском университете была очень личной, однако в ней отразился опыт всего этого поколения европейских, особенно французских, интеллектуалов. Пойманные в ловушку хаотической и непредсказуемой череды кровавых событий, начатых войной 1914–1918 годов, Камю и его ровесники претерпели то, что Джеффри Айзек назвал «особенно жестокой формой интеллектуальной шоковой терапии». Как вспоминал Никола Кьяромонте: «Помню, мне не давала покоя одна мысль: мы явились на свет в час «Ч» для человечества, в час, когда история утратила смысл». Даже более консервативные и религиозные мыслители, много лет говорившие об «угрозе секуляризма» и изначальной, неустранимой греховности человеческой природы, не могли уйти от чувства, что «все ставки проиграны», что привычные способы само-понимания и само-объяснения человечества – через классы, сообщества, народы, церковь, бога – в послевоенном мире попросту обессмыслились.[586]