Есенин и Айседора Дункан

Утром он садился за мой письменный стол и подолгу смотрел куда-то мечтательным взглядом, потом вдруг вскакивал и начинал мерить комнату нервными шагами, затем снова шел к столу, брал чистый лист и начинал писать мелкими отдельными буквами, похожими на зерна.

Целыми днями я занималась своей школой и детьми. Есенин очень любил детей. Всегда у него светилось лицо, когда он видел их маленькие мордашки. Среди учениц у него была любимица, он прозвал ее Капелька. Как-то я спросила у Сергея, есть ли у него дети. С трудом поняв, о чем речь, он выхватил из кармана бумажник и показал фотографию двух малышей – мальчика и девочки. Девочка постарше, светленькая, мягкостью лица напоминающая Сергея, а мальчик темненький и совершенно непохожий на отца.

«Les enfants adorables!» – воскликнула я, и слезы брызнули из моих глаз. Есенин несколько секунд растерянно смотрел на меня, не зная, что делать, а потом крепко обнял. Он покрывал поцелуями мое лицо, шею, руки. Мне стало легче. Я прервала его и благодарно заглянула в глаза. Как странно и как прекрасно! Я могла несмолкаемо говорить о своих идеях, танцах, любви, но с ним, этим маленьким русским пастушком, не знающим ни одного языка, мне не нужны были слова. Он понимал каждое движение моей души.

Очень часто Сергей куда-то исчезал, не говоря ни слова, что меня жутко раздражало. Конечно, он знал, что если скажет мне об этом, то я попытаюсь его остановить. Я никогда не ложилась спать без него, даже если он приходил под утро. В такие вечера Морфей охватывал наш дом, учениц, уютно свернувшихся в своих кроватках, моих верных служанок. Я же читала, прислушиваясь к каждому нечаянному шороху. И тогда возвращался вдруг Есенин с огромной гудящей, ревущей и кричащей оравой пьяных друзей. Я так любила этот момент – словно солнце вышло после бури и своим теплым и живительным светом озарило все вокруг! Перебудив всех, он бешено несся по мраморной лестнице с воплем «Изадора, кушать, кушать!». Бедной Жанне приходилось вставать к плите и печь блины или расстегаи. Всегда с собой компания приносила гармонь. Сергей никогда не мог спокойно пройти мимо этого инструмента, и даже когда видел на улице гармониста, обязательно он в следующий миг оказывался уже у Есенина дома. Сам Сергей очень любил играть и делал это хотя и лихо, но довольно неумело. Зато пел он прекрасно – часами мог сидеть и тянуть какие-нибудь красивые печальные народные мелодии. Я его друзей не выносила, считая большинство из них любителями поживиться за чужой счет. Если он не пил сам – а пил Есенин тогда мало, хмелея уже после первой рюмки – то всегда платил за всю компанию и в такие минуты деньгам счета не вел. Дружки его постоянно ему что-то нашептывали и даже на Пречистенке смеющимся взглядом косились в мою сторону, пользуясь тем, что я не понимаю русского. Но уж лучше пусть они будут здесь, при мне, чем Сергей будет пропадать с ними где-то, а я буду страдать и мучиться, не находя себе места.

Очень часто мы ездили в гости к скульптору Коненкову – импозантному бородачу. Он жил в одной огромной комнате, сплошь заставленной его причудливыми деревянными скульптурами из поленьев. Здесь Сергей, казалось, чувствовал себя лучше всего. Он часами читал стихи, а Коненков мирно продолжал работать. Затем бородач приносил немного водки, черного хлеба и колбасы, и начинался скромный, но душевный пир. Я тоже любила Коненкова, он не раз заезжал и к нам, на Пречистенку. Уговаривал меня позировать и слушал мои истории о Родене – моем большом друге.

В сущности, жили мы довольно мирно, хотя мир этот существовал только до той поры, пока того хотел сам Сергей. Он бывал очень раздражительным, и причину его раздражения подчас невозможно было понять. Он мог сидеть спокойно за столом, уставившись, как обычно, в пустоту, а потом вдруг вскакивал как пружина и яростно ударял по столу кулаком, а на все вопросы отмахивался и уходил в себя.

Как-то разгорелся между нами дикий скандал. Есенину кто-то позвонил. Я тихонько подкралась, неслышно ступая по мягким французским коврам, но успела услышать из всего разговора только его короткий ответ: «Еду!». Он огляделся по сторонам в поиске одежды и стал собираться. Внутри меня все заклокотало. Я поняла, что сейчас он снова исчезнет с кем-то из своих дружков, и, ни секунды не раздумывая, решительно вошла в комнату:

– Sergej! Kuda ti?

Он повернулся и недоуменно посмотрел на меня:

– Изадора, дарлинг, шерри, милая, у меня дела. Де-ла!

Видно была, что ситуация ему была крайне неприятна, и он с трудом сдерживался, но я решила настоять на своем в этот раз:

– Sergej, njet! Ja hochu ti zdes! Zdes!

Есенин вдруг побледнел, потом побагровел. Синие глаза его подернулись стальной дымкой, и он бешено закричал:

– У меня дела! Де-ла! Я ухожу! Адье!

Я вцепилась в его локоть мертвой хваткой и умоляющим голосом со слезами пролепетала:

– Njet, Sergej Alexandrovitch! Njet! Ja lublju tebja! Ja hochu ti bit zdes!