Эсэсовский легион Гитлера. Откровения с петлей на шее

Количество солдат не играло особой роли в этой смертельной игре в кошки-мышки, которую мы вели в лесах Кавказа. Три человека, сидящие в засаде среди колючих кустов терновника в подходящем месте, могли в считаные секунды перебить патруль. Они могли удрать, как только их атакуют, а на следующий день устроить засаду в другом месте.

Мы должны были доставлять припасы с базы в Ширванской в десятке километров от наших позиций в Кубано-Армянской. Дважды в неделю повозки, запряженные огромными волами, доходили до деревни Папоротный, затем пересекали густой дубовый лес шириной 5 или 6 километров. Эта дорога была узкой и вся заросла зеленью. Подходя к небольшой речке с крутыми берегами, мостик через которую был уничтожен, колонна должна была спуститься на галечное русло реки. Пройдя около сотни метров по реке, колонна выбиралась на берег к могучим дубам.

Однажды русские, которые сидели в засаде, подпустили конвой на расстояние всего двух метров и открыли огонь. Их очереди скосили и людей, и волов. Лишь двое наших солдат сумели укрыться в кустах. Все остальное сопровождение колонны было перебито на месте раньше, чем кто-то успел сообразить, что происходит.

С этого момента мы дважды в неделю отправляли половину своих людей встречать колонну из Папортного. Солдаты методично прочесывали лес по обе стороны тропы.

Мы ждали с опаской. Обычно конвой добирался до нас в 18.00. Наши глаза не отрывались от поляны, на которую выходила тропа справа на склоне.

Иногда мы слышали треск выстрелов и разрывы гранат. Затем мы видели повозки, с грохотом вылетающие из леса. Задыхающиеся солдаты торопились доставить раненых на перевязочный пункт.

На следующий день нам приходилось провожать колонну обратно к Папоротному. Прекратить использовать тропу значило капитулировать. Люди были достаточно напуганы засадами, поэтому я лично взял на себя командование солдатами, которые осуществляли связь. Чтобы не позволить перебить всех, я сам шел в 20 метрах впереди. Мы невольно испускали вздох облегчения, когда наконец видели яблочные и сливовые сады Папоротного — границы порядка и изобилия.

***

Большевики должны были прийти и часами лежать и ждать, точно так же, как кошки караулят свою добычу, всего лишь в нескольких десятках метров от наших изб. Мы были вынуждены отдыхать, не раздеваясь и держа автоматы под рукой. Наши курильщики, какие бы страдания они ни испытывали, еще десять раз думали, прежде чем отправиться на армянские табачные плантации. Однажды днем наш повар отправился накопать картошки на поле, которое граничило с деревьями. Красные лежали в кустах ежевики. Они позволили ему подойти вплотную. Затем последовала очередь, и повар упал, раненный в ногу. Большевики бросились на него и утащили в кусты.

Вместе с двумя солдатами я бросился в погоню. Мы могли слышать крики несчастного раненого, когда похитители тащили его по камням и корням. Красные бросили его в тот момент, когда я уже чуть было не догнал их. Когда я нагнулся над товарищем, он смотрел на меня глазами, полными слез. Изо рта у него текла кровь. Прежде чем бросить его, русские нанесли ему десять ударов ножом в грудь. Он задыхался, раны его пульсировали, словно были живыми.

Он боролся со смертью еще полчаса. Нам пришлось накрыть его лицо накомарником, так как мухи жужжали вокруг его окровавленного рта. Сетка колыхнулась в последний раз. Бедняга повторял: «Мама! Мама!» детским голосом, который появляется у человека, когда он умирает.

Мы похоронили его рядом с остальными в верхней части склона. Мы окружили маленькое кладбище прочным деревянным забором, чтобы уберечь от диких зверей в зимнее время. Но гораздо более жестокими, чем лесные твари, были большевики, которые, отрицая правила честной схватки, ползли по земле, словно ассасины, чтобы подстеречь свою жертву и вонзить в нее нож.

Подготовка нового немецкого наступления близилась к завершению. Каждый день, незадолго до наступления темноты, прилетали советские самолеты, обычно по три машины, чтобы осмотреть сектор. Они никогда не задерживались более чем на несколько минут. Одна или две машины загорались и падали, подбитые зенитками, а парашютисты на своих зонтиках танцевали над лесом.

Однажды утром в начале октября у нас над головами пролетели несколько десятков немецких пикировщиков и направились к участку фронта возле Третьякова. Они возвращались раз за разом. Горы загрохотали. Началось осеннее наступление.

8 октября 1942 года ближе к вечеру мы тоже двинулись в путь. В последний раз мы взглянули на долину, где в первых вечерних тенях осталась Кубано-Армянская. Там упокоились наши мертвые за высоким черным забором, вокруг которого зимой в снегу будут шастать по снегу голодные и злые волки. Здесь и там на зеленых горах уже мелькали красные и коричневые флаги — знаки приближения осени, которые в сумерках превратятся в золотые факелы.

Затем настала ночь. Мы молча двигались до утра под покровом могучих дубов, сквозь листву которых светили серебристые дрожащие огоньки миллионов звезд.

Джунгли и горы