Этна

Знаешь, мама — Бога банкиры жирныеНам такие силы дают кредитами!Их бы в дело! Нет, мы растем транжирами,Вроде бы богатыми — но сердитыми,Прожигаем тысячами — не центамиБожье пламя — трепетное, поэтово!Но они потребуют всё. С процентами.И вот лучше б нам не дожить до этого.

Кто это написал?

В растерянности я попытался оторваться от проклятого экрана. Так нельзя. Что я делаю? Чем я занят?

Я вдруг представил себе Палермо — город с отвратительными нищими окраинами (окраины все такие?), из которых можно час выруливать на страду (вот же она за сетчатым забором — но попробуй выберись на нее с разбитых улиц, куда тебя занесло). Но есть другой Палермо, с грандиозным Театро Массимо на площади Верди, оттуда надо идти к морю, где гавань Ла Кала, лучше через переулок Оролоджо; там можно остаться навсегда и не уходить. Это настоящая, удивительная Италия.

И по переулку Оролоджо идет девочка, сдувая иногда выпяченными губами волосы, лезущие в глаза. Идет девочка, в голове у нее вот такие стихи. Страшно, что споткнется, упадет, что-то с ней случится. И стихов не будет.

Я попытался взять себя в руки: да что со мной. Может, это не она написала, кого-то цитирует? А кого?

Возвращаюсь к экрану — я, в конце-то концов, занят делом. Я кое-кого ищу. Не девушку по имени Лена — ее я уже нашел, она никуда отсюда не денется. Есть еще один персонаж, который мне нужен. И вот — с тех же самых залитых синим страниц ЖЖ — очень уместные строчки:

По салютам, ракетным стартам,По воронкам и перестрелкам —Я слежу за тобой по картам,

Я иду за тобой по стрелкам.Между строк, по чужим ухмылкам,По аккордам, по первым звукам —Я хожу за тобой по ссылкам,Я читаю тебя по буквам.

Вот этим я и занят: хожу за ней и еще одним человеком по ссылкам. Но проблема в том, что со мной, пока я ходил, что-то произошло. Только что я сказал бы: ну, наконец-то. Вы думаете, дорогая Лена, что я забыл про мягкую травку под каштанами? И не сделал некоторые выводы из того, что вы тут томитесь в странном одиночестве, в «Атлантиде», как в монастыре? Где он, еще один человек, чья кровь осталась на моем полотенце?

Сейчас я ничего этого ей не скажу. Сейчас мне страшно. Пусть прилетают назгулы или приезжают на своих ободранных (мною) «кадиллаках» — я хоть примерно знаю, что с ними делать. Или когда убегать. Что делать вот с этим — я не представляю.

Ну-ка рывком к нормальности. И к делу.

Ведь он есть, этот молодой человек. Или — был. Вот же она о нем пишет, то на одной странице ЖЖ, то на другой:

Пора, мое солнце — вон уже дует губкиПодружка твоя и пялится за окно.Как нищие, всем показываем обрубкиСвоих отношений: мелочно и смешно.Давай уж откричимся, отдернем трубкиИ, воду глотая, камнем уйдем на дно.

И еще строчки:

А он где? Никто не знает; по веществу ведь

Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,Пусть он устает от женщин и от жары, —Его, по большому счету, не существует.

Он существует, пусть и по малому счету. И вот самые последние записи, уже не стихами: «Маша, приеду — поговорим, но я в недоумении от того, что он мне тут устроил. Когда твоему молодому человеку плохо, когда ты рвешься ему помочь, а он выпихивает тебя на обочину — то не знаешь, как это понимать».

На какую обочину? Что он ей устроил? Пока непонятно, и не хочется разбираться.

Не хочется — потому что вот эти стихи. Мне это кажется или нет? Почему от них становится холодно под волосами? Это я заболел, или и правда?..

Была татарская девочка с косичками, не такая уж и красивая, читала стихи толпе, которая время от времени подносила ей, снизу, от края эстрады, стаканчики портвейна. Того, советского, шестидесятых годов. Девочка и девочка: мог кто-то тогда понять, что это же Белла Ахмадулина, звенящий колоколами голос, несущий нас всех вверх, в небеса? Просто девочка. Просто стихи.

А кто воспринимал всерьез Ахматову, когда ей было двадцать с чем-то лет?