Это было на фронте

Ординарец Громов, по-турецки поджав под себя ноги, сидел у железной печурки, где дружно горели доски от снарядных ящиков. Пламя освещало его молодое, мальчишеское лицо, шапку-ушанку, сдвинутую на затылок. В его напряженной позе, в серых глазах с белесыми ресницами — внимание и восторг: он читал книгу. Книга была толстая, с пожелтевшими, обтрепанными листами. Одна из тех, что на привалах, в окопах и землянках служила верой и правдой своим случайным хозяевам; многие так и не успевали прочитать ее до конца между двумя боями.

— Вот здорово! — воскликнул Громов, оторвав взгляд от книги. На раскрасневшемся от огня лице — улыбка.

Капитан, вкладывая планшет в чехол, позавидовал.

— Ну что ты там вычитал, рассказывай.

— Как тут написано — не расскажешь, товарищ капитан. Здорово написано!

— О чем же?

— Про войну, про любовь.

Капитан, усмехнувшись, сказал:

— По-моему, война и любовь — вещи разные, и писать о них следовало бы порознь.

Громов поправил шапку, совсем съехавшую на затылок, сказал твердо:

— Только про войну — это в уставах и наставлениях писано. А только про любовь — в серенадах поют.

— Ого! Не плохо сказано, — похвалил капитан. — Как книга-то называется?

— «Айвенго».

— А, читал, читал. Поучительная книга.

Теперь усомнился Громов.

— Интересная — да, но что ж в ней поучительного, если теперь все другое: и люди, и обычаи, и техника? Вот я сейчас описание рыцарского турнира читал. Очень захватывает. А только все на сказку похоже. Да вы представьте себе, товарищ капитан: выехал, скажем, один такой грозный рыцарь. В тяжелых доспехах, с опущенным забралом. Конь под ним пляшет. Гордо глядит, значит, кто против него осмелится. А против него стоит самый что ни на есть хлипкий солдатик с автоматом в руках. Солдатик — чик по коню и по рыцарю короткой очередью, и все. И учиться тут нечему: нет ни коня, ни рыцаря!

Капитан рассмеялся.

— Ну и фантазер ты, Громов! — И тут же лицо его стало серьезным. Он спросил: — А ты обратил внимание, как рыцари владели копьем, мечом, шпагой?

— Как черти, товарищ капитан! Теперь такие мастера, пожалуй, только в цирке бывают да среди спортсменов.

— Вот. А почему бы нашим солдатам и командирам не овладеть так винтовкой, пушкой, батареей? Смекаешь, что тогда было бы?

Коптилка на столе зафыркала, готовая взорваться. Громов с трудом задул пыхавшее вверх и в стороны пламя. Выждав, на ощупь отвернул горелку, подсыпал соли в бензин, чиркнул зажигалкой. Заметив, что его начальник о чем-то задумался, Громов отошел опять к печке, сел на прежнее место.

Легкий, шутливый разговор с ординарцем. И вот мысли Костромина свернули в привычное русло…

Затишье на фронте Костромин называл «учебной войной», «тихим боем». Он внушал своим офицерам, что в тихом бою тоже существуют и победа и поражение. Кто спит и теряет время, тот проигрывает. Если в начале войны приходилось беречь каждый снаряд, то теперь тыл давал все больше орудий и боеприпасов. Количество артиллерийских стволов на километр фронта непрерывно возрастало. Увеличилась плотность огня, и среди артиллеристов-некадровиков появилось нечто вроде афоризма: «Пускай снаряд в сторону врага. Снаряд сам найдет цель». Это удобное прикрытие невежества и лени, считал Костромин. Владея многими видами стрельбы, он стремился передать свои знания командирам батарей и взводов. Его раздражали те из них, которые делали все «приблизительно» и на «авось».

Объяснять, учить их нелегко, потому что многие офицеры окончили в войну лишь скороспелые курсы младших лейтенантов. Еще трудней было управлять людьми и отвечать за их поступки. И совсем трудно — доказывать и внушать людям совершенно очевидные истины, против которых никто и не возражал.

Не возражать, но и не принимать близко к сердцу — вот что страшно!

Всякий раз Костромин испытывал мучительное чувство неловкости, когда приходилось повторять подчиненному то, что тому самому давно было известно. В таких случаях Костромину припоминалось какое-нибудь совещание, когда недалекий начальник — а такие встречались в армии военного времени — в течение часа говорил о том, о чем можно было сказать за десять минут или, еще лучше, не говорить совсем. Но, делая внушение своему подчиненному, капитан иногда со злостью ловил себя на том, что с его языка срывались именно те самые фразы, какие он слышал на одном из никому не нужных совещаний.

«Черт знает что», — со злостью думал капитан и, если позволяли обстоятельства, откладывал разговор с подчиненным до другого раза.

— Ужин готов, — доложил Громов.

— Раз готов — будем ужинать! — Костромин словно обрадовался тому, что его отвлекли от мыслей, которых все равно сейчас не додумать до конца.

Громов поставил котелки на стол. В одном — каша с мясной тушенкой, в другой — чай. Нарезал хлеба, открыл банку со сгущенным молоком.

Наливая себе в кружку чаю, Костромин спросил:

— Что нового?

— Ничего особенного, товарищ капитан. Разве вот повара Кискина в третьей батарее чуть не избили.

— За что?