Это было на фронте

Она встала, надела на босу ногу сапоги, одернула юбку и застегнула пуговицу на вороте кофточки. Костромин освещал коридор карманным фонариком. Вошли в другую половину дома, где стояли пустые койки, заправленные тоже серыми одеялами.

Она подошла к шкафу, и Костромин, став спиной к окнам, чтоб свет не падал наружу, светил ей. Юлия Андреевна достала из шкафа большую бутылку, отлила из нее прозрачной жидкости в склянку, взяла с полки какую-то банку. Костромин молча наблюдал за таинственными манипуляциями.

— Готово, — сказала Юлия Андреевна, взбалтывая пузатую бутылочку.

Вернувшись в жилую половину дома, она пошарила в тумбочке, достала оттуда банку консервов, копченую колбасу, два стаканчика, в каких подают больным лекарства. Ножом Костромин открыл банку с консервами, помог нарезать твердую, как камень, колбасу. Юлия Андреевна выложила на тарелку из котелка припасенный Катей ужин, налила в стаканчики темную жидкость. За все время этих приготовлений не было сказано ни слова.

— Прошу гостя к столу! — сказала Юлия Андреевна тоном хозяйки. — Ликер «Экспромт»: винный спирт, глюкоза и клюквенный экстракт.

Костромин взял с тумбочки стаканчик, поднял его, спросил в тон хозяйке:

— С чем имею честь поздравить?

— Мне исполнилось сегодня двадцать пять лет, четверть века!

Костромин взял стаканчик в левую руку, правой обнял Юлию Андреевну, поцеловал в губы:

— Поздравляю! Желаю, чтоб мы праздновали этот день всегда вместе!

— Спасибо, Сережа.

Они чокнулись, выпили.

Напиток был крепким и приятным на вкус.

Пустоту и неуютность комнаты скрыли сгустившиеся сумерки, за окном пискнула какая-то птичка, легкая волна ветерка прошелестела листвой сирени. И опять тихо. Ни одного звука войны. Истерзанная земля отдыхала.

— Опять мы замолчали, — сказала Юлия Андреевна, прижимаясь к Костромину упругим горячим плечом. — Как все-таки хорошо, что ты пришел сегодня!

— Жаль только, я не знал, что сегодня у нас такой большой день: я приготовил бы тебе подарок.

Еще с полчаса разговаривали они, наслаждаясь близостью друг друга, отдыхая от войны, от разлуки. Полупустая, случайная комната вдруг стала прибежищем любви и покоя. И только чуть-чуть напоминала о себе грусть предстоящего расставания.

— Ты могла бы сейчас представить себе освещенный зал, веселые лица, шум, музыку?

— Не знаю, Сережа. Кажется, нет.

— А мне вот пришло в голову, что мы с тобой только что протанцевали вальс, нам немного жарко, и мы на минуту зашли в пустую темную комнату отдохнуть… И стоит лишь открыть дверь, как нас опять встретит яркий свет люстр, смеющиеся лица друзей и знакомых… И ты среди всех самая красивая, в вечернем бархатном платье. Вот ты слушаешь комплимент какого-то юноши.

— Зачем же юноши? Это ты мне сказал комплимент.

— Видишь, значит, есть где-то на нашей земле такие ярко освещенные залы и веселые лица и музыка, раз ты поверила…

Юлия Андреевна спросила, который час. Костромин взглянул на светящийся циферблат наручных часов:

— Без четверти одиннадцать. Не так уж поздно.

— Да, да, конечно. Но все-таки… Мало ли что там может случиться…

— Ничего не случится. Я сказал Алексею Ивановичу, где я.

— Он догадывается о наших отношениях?

— Да. Когда я уходил, он просил передать тебе привет.

— Спасибо.

И все-таки минуты прощания приближались. Как всегда немного тягостные, потому что каждое слово и каждый жест в такие минуты отмечены трепетным непостоянством: вот-вот они отойдут в прошлое.

— Завтра или послезавтра мы увидимся, — сказал Костромин.

— Неужели опять оборона? — В голосе ее вместе с тревогой была затаенная радость.

— Да, в ближайшие дни наступления не предвидится.

Юлия Андреевна встала.

— Что ж, не годится оставлять вино недопитым.

Она, подняв поочередно стаканчики на уровень окна, разлила в них остатки жидкости, которая казалась теперь черной.

— За будущую встречу! — сказал Костромин.

Они чокнулись, но выпить не успели.

— Где капитан Скуратов? — крикнул за окном мужской голос.

— Это нашего хирурга, — шепнула Юлия Андреевна и, осторожно поставив стаканчик на тумбочку, подошла к окну.

— Капитан Скуратов в санбате, а что надо? — спросила в палисаднике Катя.

Тот же мужской голос:

— Раненый там, во втором дивизионе.

Юлия Андреевна высунулась в окно.

— Катя, скажи, чтоб обождал, я сейчас…

Она надела гимнастерку прямо на кофточку, сняла с гвоздя портупею, надела берет. Доставая из-под койки санитарную сумку, сказала:

— Обожди, Сережа. Если задержусь, дам знать.

Костромин остался один. Он слышал топот на крыльце. Катя сказала кому-то: «Захвати носилки!» — потом все стихло.

Костромин придвинул табуретку к окну, сел. Перед окном неподвижны черные купы сирени и акации. Позади пустая темная комната, и в этой темноте словно притаился кто-то и шепчет ехидно: «Ну как, справили день рождения?» В окно тянул запах карболки, до тошноты напоминая о чем-то казенном, о длинных коридорах, вокзалах, теплушках; в мозгу засела фраза Кати: «Захвати носилки!»

«Зачем я здесь? — подумал Костромин. — На сегодня все кончено».