Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Учитывая скандальный успех «Что делать?» и подрывной характер романа, неудивительно, что Толстой обратился к вопросам, поднятым его современником. Хотя исследователи неоднократно указывали на определенную схожесть между двумя писателями, они также отмечали полемические жесты Толстого в отношении Чернышевского, наиболее очевидные в пьесе «Зараженное семейство» (1864), а также в «Войне и мире» и «Анне Карениной»[327]. И действительно, взгляды Толстого на мораль и семью бесконечно далеки от феминистской программы и утилитарной этики «Что делать?», а его дуалистический взгляд на природу человека был несовместим с материализмом Чернышевского[328]. Но в отличие от Достоевского, чьи нападки на идеологию «Что делать?» в «Записках из подполья» и «Преступлении и наказании» можно проследить достаточно точно, полемика Толстого с Чернышевским не так очевидна[329]. «Анна Каренина», несомненно, в целом направлена против идей радикалов о женщине, сексе и браке, но до сих пор в романе было найдено очень мало конкретных свидетельств диалога с Чернышевским. Я же демонстрирую, что полемическое использование Толстым топоса любви как болезни может рассматриваться как прямой ответ на историю Кати Полозовой в романе «Что делать?» и дает богатый материал для сравнения позиций двух авторов по важнейшим вопросам рациональности, статуса науки и ее эпистемологии.

* * *

Сцена консилиума в «Анне Карениной» Толстого пронизана напряженностью. Как и Чернышевский, Толстой противопоставляет членов семьи и профессионалов, пациентов и врачей, близких людей и посторонних, но использует это противопоставление по-другому. Толстовские врачи не знакомы с внутренней драмой героини и поэтому не могут правильно оценить ее состояние; более того, в отличие от Кирсанова, знаменитый доктор у Толстого наиболее далек от истины. Не медицинский работник, а сама пациентка обладает (как кажется) истинным знанием о своей болезни: в разговоре с сестрой Долли сразу после осмотра Кити прямо называет причиной недуга любовную тоску: «Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что?.. То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему?» [там же: 131]. Этот самодиагноз повторяется позже в романе, когда на водах Кити испытывает неприязнь к молодой русской даме, которая, как и она сама, «заболела… от любви» [там же: 226]. Таким образом Толстой переворачивает основную эпистемологическую предпосылку медицины XIX века, которая устанавливает, как утверждали исследователи медицинского реализма, «ироническую дистанцию… между знающим субъектом (врачом)… и объектом знания (пациентом)» [Rothfield 1992: 85]. В данном случае ироническую позицию по отношению к консилиуму занимает Кити, определяя свое состояние в рамках психологической модели – как не поддающееся медицинскому объяснению и лечению: «Вся ее болезнь и леченье представлялись ей такою глупою, даже смешною вещью! <…> Сердце ее было разбито. Что же они хотят лечить ее пилюлями и порошками?» [Толстой 1928–1958, 18: 126]. Это высказывание явно перекликается со словами Кирсанова, обращенными к Полозовой («Они не понимают вашей болезни… Слушать вашу грудь, давать вам микстуры – совершенно напрасно» [Чернышевский 1939–1953, 11: 294]), но у Толстого «они» – это все врачи без исключения. В отличие от «Что делать?» в «Анне Карениной» привилегией понимать истинную природу болезни пациентки наделен ее отец, а не медицинский работник. Старый князь Щербацкий, про которого говорится, что «едва ли не он один вполне понимал причину болезни Кити», естественно, разделяет иронический взгляд своей дочери на ситуацию, которую он мысленно неоднократно называет «комедией»[330].

Таким образом, Толстой следует скорее классической психологической модели, в которой, как в романе Гелиодора, отец-«инсайдер» должен понимать ситуацию. Если Катя Полозова заключила союз с прогрессивным и проницательным медиком против своего благонамеренного, но неосведомленного отца, то у Толстого отец и дочь едины в своем точном знании ситуации и презрении к отчаянным диагностическим попыткам врачей. Однако было бы неточным представлять оппозицию между «семьей» и «медицинскими профессионалами» как «инсайдеры» против «аутсайдеров» соответственно. Мать Кити, которая на протяжении всего романа изображается особенно восприимчивой к общественным условностям и внешним ожиданиям и которая отдавала предпочтение «блестящему» Вронскому перед неловким, но искренним Левиным, воспринимает внешний авторитет – знаменитого доктора – очень серьезно. В отличие от мужа, она видит во всей этой сцене трагедию, а не комедию, о чем свидетельствует ее упоминание судьбы, когда она просит знаменитого врача объявить свое заключение: «Ну, доктор, решайте нашу судьбу» [Толстой 1928–1958, 18: 125].