Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Бердяев с Евгенией сошлись в главном убеждении: хотя в порядке природы действительно «работает» закон кармы, в благодатном порядке он не всемогущ. Евгения выразила это так, что «от Штейнера спасают Сын и Мать». А вот как то же самое, по сути, представление формулирует Бердяев: «В учении о перевоплощении есть великая истина. Карма есть закон природной жизни души. Теософия глубже проникает в строение космоса и его развития, чем традиционная церковная метафизика. Но природная истина о перевоплощении в христианстве изменяется, преображается, искупляющая благодать меняет последствия натуралистической эволюции душ, время сокращается и может быть сгущено в мгновении. Разбойник, обратившийся ко Христу, в одно мгновение изжил больше, чем изживается в бесконечных космических эволюциях»[1003]. Бердяев как бы конкретизирует тезис Евгении «от Штейнера спасают Сын и Мать»: по их любви, благодатно сокращается кармическая цепь, отчасти искупается вина, причем не исключено и то, что цепь внезапно оборвется (инкарнация благоразумного разбойника оказывается последней для этой индивидуальности, принявшей Христа). Но, подобно Евгении Герцык, Бердяев также не знает, что практически делать с законом реинкарнации. Для обоих очевидно одно: углубляться в эту «великую истину» не следует, иначе она обернется «кошмаром», сводящим с ума «ужасом» – гибелью души, как это четко формулирует Евгения. Не надо «вспоминать» свои прошлые жизни и посмертия, стремиться к «познанию высших миров», – кармическая «память» чревата скорбью и болью безлюбовного одиночества, непосильными для современного человека бесовскими искушениями, что впечатляюще показал Волошин. Бердяев еще решительнее заявляет, что даже вечный ад верований Средневековья лучше антропософского бессмертия[1004]. Индусы на протяжении веков справлялись с кармой и реинкарнацией, которые у современного европейца могут вызвать безумный ужас, – тому, надо думать, были глубинно-антропологические причины. Неслучайно, промыслительно то спасительное неведение, которым, как покровом, окружает Церковь эти вещи, – если они действительно имеют место, добавим к этому от себя.

По сути, Евгения останавливается на данной церковной – антигностической точке зрения. Бердяев идет чуть дальше, но – «неверными шагами». Он хочет соединить несоединимое – традиционное христианство и теософский гнозис, когда говорит, что в духовный мир надо вступать со Христом: ведь основной принцип Штейнера – как раз отказ от Высшей поддержки, опора исключительно на силы собственного «я». По своему обыкновению, Бердяев хочет справиться с ситуацией с помощью мифологического образа. Налетают космические вихри, которые могут распылить единый лик человека, и чтобы уцелеть, современный христианин должен владеть оккультными знаниями: это представление встречается во многих трудах Бердяева. В трактате 1916 г. сквозит мысль о связи мифического «распыления» с реинкарнацией. Данной оккультной угрозе противопоставить можно только религиозную веру: «Необходимо вступить на путь духовного познания космоса, но необходимо сохранить человека в этих космических вихрях… Тайна божественной глубины защищает человека от распыляющих космических ветров»[1005]. В бердяевском дискурсе смешиваются категории метафизики и действительно позитивистской «духовной науки»: абсолют, вечность – и понятия оккультные и при этом имманентные. Отвергая Штейнеров гнозис, Бердяев не принимает и традиционно-церковного учения. Трактат «Теософия и антропософия в России» – это блестящая критика обоих воззрений, – выбора между ними Бердяев не делает.