Феодора. Циркачка на троне

«Болезнь добралась до Византии в середине весны, когда я был в городе. Вот как она поражала людей: они чувствовали приступ лихорадки, лишь пробуждаясь ото сна или даже во время прогулки. Эта вялая лихорадка вначале не вызывала серьёзных опасений ни в самих больных, ни во врачах, ухаживающих за ними. Но иногда в тот же самый день или на следующий в паху или под мышкой, за ушами или на бедре появлялась опухоль. Затем наступало бессознательное состояние или умопомешательство. Находящиеся в коме забывали своих друзей и казались погруженными в сон. Иногда они ели, не пробуждаясь, иногда тут же умирали».

Так Прокопий описывает симптомы самой ужасной чумы за тысячу лет.

«Те, кто сходил с ума, не могли спать, а ухаживающие за ними падали от усталости. Они не принимали пищу, а если рядом была вода, хотели погрузиться в неё. В некоторых случаях опухоль начинала гноиться, и больной умирал. Как мучения начинались внезапно, так и выздоровление наступало без всякой внешней причины. Только когда опухоль разрасталась и выделялся гной, многим удавалось выжить.

Вначале каждый воздавал умершим почести в своём доме. Затем люди запирались у себя и не отвечали на визиты. Мёртвых приносили на берег моря и бросали в воду. Рабы шлялись по улицам, лишившись своих хозяев, а хозяева лишались услуг своих рабов. Те, кто в прошлом жил в пороке, становились праведниками и ревностно исполняли религиозные обряды. Затем, если им удавалось избежать смерти, они возвращались к своим грехам, чувствуя себя в безопасности.

В это время люди на улицах почти не показывались. В городе, где царило такое изобилие, начался голод. Те, кто остался жив, не выходили из своих домов. Не было видно и чиновников в особых одеяниях, особенно после болезни императора. В городе, который управлял всей Римской империей, люди одевались в гражданскую одежду».

Юстиниан до последнего пытался сдержать распространение болезни. Врачи не знали лекарств, и каждый предлагал что-то своё. Военные патрули высылались из дворца, а деньги из казны распределялись на еду. Корабли с припасами больше не приходили в гавань. Некоторое время канавы за стенами города служили в качестве могил, затем чиновник, ответственный за захоронения, приказал бросать тела в башни укреплений у гавани. Когда дул ветер, зловоние доносилось до города. Через некоторое время солдаты доложили, что в день хоронят по пять тысяч тел.

Болезнь, казалось, должна пойти на убыль, но она свирепствовала ещё два месяца, и в конце концов около половины населения города погибло от чумы. Несмотря на настойчивые просьбы Феодоры и Нарсеса, Юстиниан отказался покинуть дворец.

Гирон, спрятавшийся среди садов у воды, стал свидетелем всего нескольких смертей. Но забитые людьми лабиринты Священного дворца стали кошмаром наяву. Жалующаяся толпа стояла у медных ворот, моля императора о помощи. Мраморные скамьи Августеона опустели. В коридорах стражники тщетно напрягали зрение, пытаясь увидеть хотя бы тень призрачных демонов, которые набрасывались на свои жертвы.

Юстиниан обнаружил, что толпа успокаивалась, увидев его. Император всегда выступал в роли марионеточной фигуры, наряженной в царственные одежды и вознесённой над толпой, не знавшей о Петре Саббатии, человеке. Она узнавала только монарха в диадеме, сверкающего, словно архангел.

Понимая это, Юстиниан долгими часами просиживал в зале для аудиенций, днём в определённый час он выходил из дверей, без диадемы, окуренный ладаном, и шёл через толпу к плачущим людям у портика Великой церкви за патриархом к своему месту под песнопения Трисагиона. Он слышал боль в людских голосах: «Дай хлеб своему народу, изгони демонов ада, которые наводнили город. Бог видит, мы достаточно страдали. Трижды августейший, помоги!»

Сидя на троне, Юстиниан делал всё, что в его силах.

Дни пугали Феодору. Покидая дворец после долгой церемонии в Великой церкви, она садилась в свою укрытую шатром баржу и направлялась в свой дом. Приглушённые голоса женщин, лёгкий массаж, свежий запах даров земли приносили облегчение. Гонцы с острова сообщали, что её маленький внук здоров и не встречается с беженцами из города. Ей казалось, что, каждый день переплывая на другой берег, она избегала смерти. Феодоре не хотелось возвращаться. В Гироне, созданном её волей, где каждая цветочная ваза и жаровня были сделаны в её вкусе, императрица замыкалась в себе. Она не могла понять, что с ней происходит. Словно вернулись давние дни на ипподроме, когда никто не защищал и не хотел нанимать клоуна Феодору. Анфимий только качал головой. Не важно, где она находится, думал он. В пустыне из скалы могла забить вода, облако могло дать укрытие, а огонь — свет ночью.

Когда от Нарсеса прибыл гонец с сообщением о болезни Юстиниана, Феодора удалилась в свою спальню побыть наедине перед алебастровым экраном окна. В мягком голубоватом свете от лёгких шёлковых занавесок она наслаждалась желанным покоем. После этого Феодора приказала своим служанкам празднично одеть её, но без диадемы, драгоценностей и вуали. Она решила возвратиться во дворец Дафны.