Формула Бога

— И что показали результаты? — спросил Томаш, испытывая возрастающее волнение.

— Погоди, сначала они исследовали образцы ткани, которые взяли у меня из легкого и лимфатических желез. И только спустя несколько дней доктор Гоувейа снова пригласил нас к себе в кабинет. После долгой беседы он сказал, что у меня… ну… как его… — он посмотрел на жену. — Ну же, Граса, только ты способна запомнить такие названия. Как он сказал?

— До конца жизни не забуду. — Граса Норонья вся подтянулась. — Он назвал это неконтролируемой пролиферацией клеток эпителиального слоя слизистой оболочки бронхов и альвеол легких.

Пока мать выговаривала это, Томаш неотрывно смотрел на нее. Потом перевел глаза на отца, а затем — снова на мать.

— И что означает эта… абракадабра?

Мануэл Норонья вздохнул, и в его груди совершенно четко послышался свист.

— Томаш, у меня рак.

Услышав эти слова, сын попытался их осмыслить, но его мозг не реагировал, будто под анестезией.

— Рак? Какой еще рак?

— Рак легкого. — Отец тяжело дышал. — Сначала я не поверил. Думал, перепутали анализы, написали мое имя на чьих-то других. И обратился в другую клинику, к другому врачу — доктору Ассишу. Мне заново сделали анализы, и доктор чуть ли не лекцию прочел о том, что у меня серьезная проблема и требуется лечение, но так и не сказал, от чего.

Мать, сидя на стуле, подалась вперед.

— Доктор Ассиш потом позвонил мне и сказал, что хочет говорить со мной, — продолжила она рассказ. — И когда я пришла, повторил то же самое, что сказал доктор Гоувейа. Что у отца… ну… одним словом, эта болезнь, но что он не уверен, следует ли ему об этом говорить.

Математик сделал обиженный жест.

— Убедившись, что доктор Гоувейа ничего не перепутал, я вернулся к нему. Он объяснил, что моя болячка называется… уф, у нее такое странное имя, типа карциномы чего-то там. Еще ее называют немелкоклеточным раком легкого.

— Во всем виноват твой табак, — проворчала мать. — Доктор Гоувейа говорит, что почти девяносто процентов заболеваний раком легких вызваны курением. А ты всю жизнь дымил как паровоз! — Она назидательно подняла вверх указательный палец. — Я сколько раз твердила: «Манэл, смотри, докуришься…»

— Постой, мам, — перебил ее Томаш и посмотрел на отца. — Но ведь это лечится, да?

Мануэл Норонья кашлянул несколько раз, как бы предваряя ответ.

— Доктор Гоувейа уверяет, что существуют разные способы борьбы с этой проблемой. Во-первых, хирургическая операция — карциному можно вырезать, а кроме того, есть еще химиотерапия и радиотерапия.

— И какой из них они собираются применить?

Опять возникла короткая пауза.

— В моем конкретном случае, — наконец заговорил отец, — есть два осложняющих дело момента, которые, по мнению доктора Гоувейи, довольно типичны для этой разновидности рака. Недуг обнаружили с некоторым опозданием. При раке легкого это происходит, если не ошибаюсь, в семидесяти пяти процентах случаев. Запоздалая диагностика. — Он опять закашлялся. — Второй момент является следствием первого. Поскольку болезнь распознали не в самом начале и позволили ей беспрепятственно развиваться, сейчас она распространилась и на другие органы. Дала метастазы. Они уже пошли в кости и мозг, и доктор Гоувейа говорит, что не исключает их появления также и в печени.

— Боже мой! — воскликнул Томаш, не сводя глаз с отца. — И как это лечить?

— Хирургическая операция исключается. Опухоль разрослась, мой случай неоперабельный. О химиотерапии речь тоже не идет — она эффективна только при мелкоклеточном раке. А у меня он немелкоклеточный, что, насколько я понимаю, является более частой разновидностью рака легкого.

— Если нельзя оперировать и химические препараты бессильны, что же остается?

— Лучевая терапия.

— И ока поможет?

— Доктор Гоувейа говорит, что у меня хорошие шансы. Дескать, в моем возрасте болезнь протекает не так бурно, и я должен буду относиться к ней как к хроническому заболеванию.

— А…

— Но я потом много прочитал об этом и не уверен, был ли он до конца со мной откровенен.

Мать чуть не взвилась на своем стуле, настолько её покоробило последнее замечание мужа.

— Что за вздор ты несешь! — резко запротестовала она. — Ясное дело, он был откровенен!

Математик устало взглянул на жену.

— Граса, давай не будем опять спорить, а?

Мать повернулась к сыну — на сей раз союзника в нем искала она.

— Нет, ты видишь это? Теперь он вбил себе в голову, что умрет!

— Да я не об этом, — возразил муж. — Из прочитанного на данную тему я понял, что цель радиотерапии не излечить, а просто замедлить ход болезни. Затормозить ее развитие, растянуть его во времени.

— И о каком времени идет речь?

— Если б я знал! В моем случае это может быть и месяц, и год. — Взгляд у отца померк. — Хотелось бы надеяться еще лет на двадцать, — добавил он, — но все может ограничиться и одним месяцем.

— Боже правый! Опять он про это! — запротестовала Граса. — В этом весь твой отец, вечно он все драматизирует…

На старого профессора математики обрушился приступ кашля. С трудом справившись с ним, он тяжело вздохнул и устремил свои карие, повлажневшие от боли, глаза на сына.

— В общем, Томаш, я умираю.