Франсуа Вийон

Лентяй один не знает лени,На помощь только враг придет,И постоянство лишь в измене.Кто крепко спит, тот стережет,Дурак нам истину несет,Труды для нас — одна забава,Всего на свете горше мед,И лишь влюбленный мыслит здраво…[133]

Философия скептицизма, выраженная здесь, далеко не исчерпывается стремлением автора добиться определенного стилевого эффекта. Сталкивание противоположностей — это отрицание окружающего мира. «Чего ради?» — выразил впоследствии это мироощущение еще один поэт.

Кто любит солнце? Только крот.Лишь праведник глядит лукаво,Красоткам нравится урод,И лишь влюбленный мыслит здраво[134].

Однако у метафизики Вийона короткое дыхание. Будучи бунтом против нищеты и виселицы, против предательства и глупости, его личный бунт ни в коей мере не был сродни революционности. Поэт возражал не против существующего порядка, а против того, что ему в этом порядке места не нашлось. В своих несчастьях он обвинял планету Сатурн, и никого более: виновата злосчастная звезда, а не ошибка Провидения.

— Мне больно… — Эта боль — судьба моя:Гнетет Сатурна тяжкая рукаМеня всю жизнь![135]

Его мораль внешне выглядела более смелой, чем философия. Ведь он не лишал себя удовольствия шокировать благонамеренную публику. Прославлял мошенников, умилялся, глядя на проституток, высмеивал набожную «мадемуазель» де Брюйер и просил всех пьяниц рая втащить к себе наверх «душу покойного славного мэтра Жана Котара».

Однако все это лишь видимость. Аморализм этого проповедника, каковым был в глубине души Вийон, простирался весьма недалеко. В стихах, написанных на жаргоне, границы его терпимости проступают довольно явственно, и у закоренелого шалопая мы неожиданно вдруг обнаруживаем тот же строй мыслей, что и у мальчика из церковного хора. Он не осуждал ни воровство, ни мошенничество. Не осуждал ни шулерские игральные кости, ни крюки для вскрытия сундуков. Он просто говорил злоумышленникам, своим братьям по несчастью: расплата предстоит тяжелая и, скорее всего, цена окажется намного большей, чем полученная прибыль. Эта мораль риска была не чем иным, как стремлением сохранить равновесие между разумным и чрезмерным.

Вот Тюска, лейтенант по уголовным делам. Вот «женильщик», то есть тот, кто устраивает свадьбу человека с пеньковой веревкой. Мораль Франсуа Вийона — страх перед жандармом и ужас ожидания встречи с палачом.

Плутающие в плутнях плуты,Клянусь: не век вам плутовать.Пора отсюда когти рвать,Не то, ручаюсь головою,Свиданья вам не избежатьС женильщиком и со вдовою[136].

Более сурово Вийон в конечном счете судил смертные грехи добропорядочного общества. Например, зависть, весьма распространенный грех бедняков, он безоговорочно причислил — осуждая «завистливые языки» — к разряду преступлений против духа, где фигурируют и клевета, и жестокосердие, и умышленное злодейство. Так что, позаимствовав из «Романа о Розе» впечатляющий образ «несносных языков», наказанных за злословие, Вийон дал волю воображению, чтобы рассказать, как варят «завистливые языки» во всех ядах мира. Если не брать в расчет лексику, то можно сказать, что наугад взятый ортодоксальный проповедник произнес бы с амвона абсолютно то же самое.

УРОКИ ЖИЗНИ

Неприятие куртуазного лиризма означало, что школяр Вийон не может и не хочет быть никаким иным поэтом, кроме как поэтом парижским. Мало того, он был человеком левобережья, Университета, где охотно прославляли Женщину, но отнюдь не Даму сердца. В вышедшей из Столетней войны Франции на лиризм смотрели как на явление придворной жизни. Он имел хождение в окружении принцев, там, где Вийону не нашлось места и где он явно ощущал бы себя чужаком. Куртуазный лиризм середины XV века в сознании клирика с улицы Сен-Жак ассоциировался, конечно, с провинциализмом, причем несмотря на то, что в провинции незадолго до этого появилось несколько крупных очагов культуры. В подобное восприятие вещей не подмешивалось ни грана презрения. Оно являлось простой констатацией существования иного мира и его отдаленности.