Фридрих II и его интеллектуальный мир

Описание явно сродни расхожим на Западе мифам. Это объяснимо: главное в апокрифе Аль-Кинди — его политический контекст. Если в Европе распространялся слух о татаро-штауфеновском сговоре, то император должен был ответить на это. В апокрифе образ татар особенно демонизирован, и это не случайно. Вместе с ними были заперты и разного рода звери. Все кроме одного: «…лисы не были заперты, самая худшая лиса решила прорыть ход под горой и проникла к ним. Смотря на нее как на чудо, они дошли за ней до дверей и, увидев выход, по божественному всемогуществу, разломали ворота и укрепления из полыни и камней и вышли наружу со страшным оружием, которое они сделали, пока жили в горах»[65]

. Вполне вероятно, что под лисой подразумевается политический противник Штауфенов, гвельфы или даже сам папа римский.

Этот текст был известен и при императорском, и при папском дворе Григория IX (1227–1241) или Иннокентия IV (1243–1254). В трех связанных с этими дворами рукописях он соседствует с «Тайной тайных» (Secretum secretorum), смесью информации по политике, медицине, гигиене, астрологии и физиогномике — арабском сочинении, написанном в форме письма Аристотеля Александру Великому. К концу XIII века оно стало едва ли не самым популярным зерцалом

европейской читающей элиты. Начало его популярности связано с культурным престижем Великой курии Фридриха II и папской курии[66]

. Самая ранняя рукопись (Clm 2574), в которой дошли эти два текста, представляет собой личный «дневник» представителя папской канцелярии, активного противника Фридриха II Альберта Бехайма. Он участвовал в 1-м Лионском соборе 1245 года, на котором император был низложен. Там Альберт мог увидеться с Филиппом из Триполи, переводчиком «Тайной тайных». Возможно, кто-то из представителей Фридриха II, например Фаддей из Свессы или Петр Винейский, представил и письмо Аль-Кинди в качестве оправдания против обвинения в заговоре Великой курии с «апокалиптическими» монголами. Оно заинтересовало Альберта настолько, что он сам, или его секретарь, переписал его, а присутствие имени Аль-Кинди лишь подтверждало уверенность папских приближенных в том, что Фридрих II был связан с оккультизмом и магией. Поскольку монголо-татарская угроза была одним из ключевых вопросов на соборе, такая ситуация представляется вполне вероятной. Это могло бы объяснить, каким образом «Тайная тайных» и письмо Аль-Кинди оказались в одной рукописной традиции.

Что следует из всех этих замысловатых обстоятельств обращения давно забытых апокрифов? Тексты, формировавшие представления о мире в определенной культурной среде, среди светской и духовной элиты, могли использоваться в политических целях. Независимо от воли автора или группы авторов, причастных к созданию этих текстов, они влияли на мировоззрение оппонентов, трактовались ими, возможно, совсем иначе, чем предполагалось придворными. Книги, идеи, люди циркулировали, в том числе, между императорским двором и Папской курией. Но создавал ли этот «культурный обмен», на котором настаивает Агостино Паравичини Бальяни, предпосылки для взаимопонимания и гармонии[67]

? Или «культура» становилась средством полемики и борьбы, увеличивала пропасть между двумя великими властями?

<p><strong>2. Неаполитанский университет</strong></p>

Современники часто отмечали особую тягу Фридриха II к знаниям. Для прогибеллински настроенного автора «Хроники Никколо де Ямсилла» это был «великодушный человек, но он сдерживал свое великодушие богатыми знаниями. Он ничего не делал из страсти, но брался за все после здравого размышления. Он, несомненно, успел бы сделать гораздо больше, если бы умел прислушиваться к движениям своего сердца, не сдерживая себя доводами философии, потому что он и сам занимался философией, и распространял ее в своем королевстве. В то счастливое время в Королевстве почти не было образованных людей. Император основал повсюду школы свободных искусств и остальных признанных наук. Богатым вознаграждением он привлек учителей со всего света: им и бедным студентам он установил жалованье от щедрот казны, дабы люди всякого состояния и достатка не лишались занятий философией в случае нужды. Император, чья великая прозорливость особенно проявлялась в естественных науках, написал книгу о природе птиц и уходе за ними, в коем труде ясно видно, насколько серьезно он занимался философией»[68].