Фридрих II и его интеллектуальный мир

Не следует также отрицать зависимость этого круга проблем от античной науки — большинство их уже обсуждалось во времена Аристотеля и задолго до него. Взять хотя бы природу вод. Об интересе Фридриха II к ним как к средству лечения и профилактики свидетельствуют несколько связанных с ним медицинских сочинений. Он наверняка знал о целебных свойствах источников к северу от Неаполя, вокруг Поццуоли, и мог заинтересоваться их природой. Вопросы о природе вулканических явлений столь же традиционны, как вопросы о воде. Более того, сам термин «вулкан» возник в античном естествознании из наблюдений над островом Вулькано в Эоловом архипелаге, который греки называли Гефестиадой. В современной науке два типа вулканической активности получили наименование по островам Стромболи и Вулькано. Фридрих II, словно предшественник современной вулканологии, приводит примеры, которые свидетельствуют о его личной заинтересованности и личном знании, ведь Этну и острова Эолова архипелага близ Сицилии он мог не раз наблюдать в действии. Однако ответ, который Михаил Скот дает императору, полностью совпадает с объяснением, данным задолго до него Бедой и восходящим, видимо, к Плинию Старшему[162].

Важным посредником между наукой при дворе Фридриха II и античной традицией были и классические «шестодневы» IV века Василия Великого и ориентировавшегося на него Амвросия Медиоланского. В этих пространных комментариях на первую главу Книги Бытия, где рассказывается о шести днях Творения, ярко проявился специфический для христианских мыслителей Средневековья способ вопрошания. Обращая свой взор к миру дольнему, они всегда имели в виду горние умопостигаемые реальности. Исходя из этого следует понимать вопросы Фридриха II об устройстве горнего мира, о жизни в небесных чертогах. Они связаны также с желанием увидеть в ней прообраз гармонии на земле, в том числе — в человеческом обществе и при собственном дворе.

Где-то на рубеже V–VI веков анонимный автор греческого трактата «О небесной иерархии» писал: «Таков, по моему разумению, первый порядок небесных сущностей, вокруг Бога и при Боге непосредственно стоящий, и просто и бесконечно в вечном Его познании в хороводе кружащий по высочайшему для ангелов, находящемуся в непрестанном движении храму, и многие блаженные видения чисто созерцающий»[163]. Для придания этому и другим своим сочинениям авторитета аноним назвался Дионисием Ареопагитом, учеником апостола Павла. Трудно переоценить влияние Ареопагитик на схоластику вообще и на политическое богословствование в частности. В конце XII века богослов Алан Лилльский разработал учение об «антииерархии» (exordo) демонов, сопоставив небесную иерархию с земной иерархией. Во времена Фридриха II Гильом Овернский сравнил девять ангельских хоров с королевскими чиновниками, officia, и с устройством Церкви, politia clericalis, а девять «античинов» — с «устройством церкви злодеев и синагогой Сатаны», т. е. с еретическими сектами[164]. То есть самая что ни на есть возвышенная богословская мысль при необходимости возвращалась на грешную землю, превращаясь в нечто вроде социологии[165].

Перу того же псевдо-Дионисия принадлежит и трактат «О церковной иерархии», где та же логика, тот же глубокий неоплатонизм применяется к делам земным, пусть и отражающим дела небесные. В каролингскую эпоху экклезиологическая традиция толкования преобладала. Но уже сам текст «О небесной иерархии», как мне представляется, скрывал в себе возможность применить его к анализу светского общества: «порядок небесных сущностей», «в хороводе кружащий» (perichoreousa), находится в «высочайшем храме». Этим последним термином русский переводчик передает греческое слово hidrusis, происходящее от глагола hidruō: «строить», изначально, прежде всего, «строить храмы». Позднее это сакрализованное значение стерлось, и оно стало означать вообще всякое сооружение. Таким образом, это понятие можно передать и религиозным понятием «храм», как это делает М. Г. Ермакова, а можно и более нейтральным «collocationem», «помещение», как у Иоанна Скота Эриугены, переводчика середины IX века. Средневековый комментатор должен был хорошо чувствовать эти тонкости значений слов и умел пользоваться буквальным переводом для обоснования новых концепций.

Михаил Скот, судя по всему, был знаком и с «Иерархией», и с другими текстами Алана Лилльского, доступными в Толедо. Почему не предположить, что он познакомил с этой новой проблематикой Фридриха II, предложив свое, более секуляризованное, чем у Алана Лилльского, политическое понимание небесной иерархии?[166]