Фридрих II и его интеллектуальный мир

Уже в XII веке, например в «Дидаскаликоне» Гуго Сен-Викторского (около 1130 года), venatio, охота, фигурирует в общей схеме наук как одно из так называемых механических искусств, artes mechanicae, которые постепенно приобретали все более высокое социальное значение, сближаясь с семью «свободными искусствами», artes liberales, которым учили в школах[341]. Интеллектуалы, работавшие при дворе Фридриха II, хорошо знакомые с достижениями философии XII века, знали об этом новом престиже охоты: она включена в систему наук наряду с другими механическими искусствами во «Введении» Михаила Скота[342]. И все же, подчиняя искусство охоты напрямую «науке о природе», scientia naturalis, Фридрих II придавал ему совершенно новое содержание, если учесть, какое развитие получили сами науки о природе с начала XIII века. Именно поэтому Фридрих II специально подчеркивает разницу между venatio, промыслом, и ars venandi, «сбором сведений, с помощью которых люди могут силой или хитростью ловить диких животных для своих надобностей»[343].

Как философия «искусство охоты» делится на теорию и практику. Ее метод — «прозаический, вводный и исполнительный. Исполнительный во многих смыслах: отчасти разделительный, отчасти описательный, отчасти выделяющий сходства и различия, отчасти исследующий причины»[344]. «Книга об искусстве соколиной охоты» — схоластический трактат. Она обладает четкой продуманной структурой, где нет места случайности. Первая книга построена по логическому принципу, следующие — по логико-хронологическому. Средний стиль фридриховской латыни нисколько не умаляет научного достоинства целого. Уже в нескольких приведенных местах видно, что одна и та же мысль, если она особенно важна, может повторяться дважды и трижды внутри одной фразы. Автор как бы разжевывает ее, помогая читателю ее переварить. Разъяснять, раскрывать, разделять свой предмет до мельчайших смысловых единиц, искать причины и следствия явлений, следуя строгим законам логики — все эти особенности фридриховского метода не трудно найти в научной и энциклопедической литературе XIII столетия.

Фридрих II начинает свое исследование природы птиц с разделения: «Аристотель делит всех животных на морских и земных, называя морскими лишь рыб, а под земными подразумевая и летающих, и ходящих, не считая птицей всякое летающее животное. Мы же имеем определенный навык в охоте на птиц и скажем об этом иначе: в птицах преобладают высшие и самые легкие вещества, поэтому они суть наиболее легкие, тонкие, летающие и обитающие в воздухе существа. Мы делим их на водоплавающих, земных и средних; мы дадим примеры их всех, продолжая это разделение на разные роды и виды родов»[345].

Научные амбиции императора выражены в этом пассаже достаточно определенно, и Философ становится на протяжении всей книги излюбленным предметом для критики. Он ошибается, например, определяя хищных птиц по загнутым когтям, потому что такими же обладают некоторые виды галок, крупных ласточек и другие[346]. Описывая перелетных птиц, Фридрих II не соглашается с Аристотелем в том, что в птичьей стае всегда один вожак (dux). По его мнению, журавль оставляет свой пост во время перелета, когда устает и из страха возвращается в общий строй[347].

Чтобы правильно оценить эту критику, следует вспомнить, что эти птицы еще в античное время производили на людей сильное впечатление, особенно во время перелета. Это отразилось и в средневековой литературе. Уже в «Этимологиях» Исидора Севильского, в начале VII века, рассказывается о том, как журавли собираются в огромные стаи, следуя за вожаком, подбадривающим их криком. Когда же его голос становится хриплым, он сменяется[348]. Журавли действительно часто собираются в стаи, не только для перелетов. Церковные писатели толковали эту их особенность как пример идеального общества, чинно следующего за своим вожаком, как монастырская братия за аббатом[349]. Фридрих II тоже описывает стаю в терминологии, понятной феодальному обществу, альфа-самец у него — dux, т. е. «герцог». Поколением позже флорентийский энциклопедист Брунетто Латини назовет его «гонфалоньером», как в его родной Флоренции называли избираемых вершителей правосудия[350]. Средневековый человек, как и античный, привык смотреть на мир животынх символически, и такой настрой не мешал — во всяком случае, не всегда — эмпирической любознательности.

Критика Аристотеля у Фридриха II важна хотя бы потому, что именно рецепция натурфилософии Стагирита в XIII веке стала краеугольным камнем интеллектуальных споров на всех уровнях, отражаясь даже в большой политике. Фридрих II неплохо усвоил зоологию Аристотеля[351]. Его зависимость от этого корпуса лежит, однако, гораздо глубже, чем просто заимствование информации — ее следует искать на уровне описания и анализа эмпирических явлений.