Фридрих II и его интеллектуальный мир

Зоологическое наследие Аристотеля являет собой созданную учениками запись его лекций, которые с трудом можно назвать законченными трактатами. В отличие от других сочинений Стагирита, здесь гораздо большее внимание уделяется конкретным явлениям, подвластным чувственному восприятию, слабее выражено философское абстрагирование. Но и сбор сведений о животном мире, которым руководил Аристотель, был направлен на постижение всего мироздания, «ибо даже в существах, которые не кажутся прекрасными, природа предлагает для изучающего их чудесные радости, если он способен постичь высшие причины, как настоящий философ»[352]. Именно это достоинство De animalibus должен был оценить в 1220-х годах жаждавший энциклопедического знания молодой Фридрих II.

Ему не сложно было заметить также, что птицам посвящено относительно меньше внимания, чем четвероногим, насекомым и обитателям моря: в основном это некоторые наблюдения над анатомией, повадками и характером птиц в книгах III, IV, VI–IX «Истории животных». Это давало поле для самостоятельного исследования, для самоутверждения ученого. Фридрих II применяет аристотелевский взгляд на мир пернатых. Он переходит от общего к частному, следует четкой причинно-следственной логике, уточняет введенные Аристотелем определения, активно использует терминологию. Уже в самой схеме изложения он отходит от традиции бестиариев и энциклопедий, берущих свое начало в поздней Античности, в которых животные описываются по названиям без всякой классификации. Фридрих II описывает птиц не по порядку, но, если можно так выразиться, по проблемам: анатомия, повадки, ареал и т. п. Он расширяет аристотелевский свод информации за счет данных орнитологии.

Фридрих II видел зависимость Аристотеля от информаторов, что, по мнению императора, неприемлемо для научного поиска: «нет веры услышанному», fides enim certa non provenit ex auditu. Эта фраза, звучащая для нас трюизмом, отдавалась в средневековом сознании иначе, потому что она прямо противоречила тому определению, которое апостол Павел дал вере: «Итак вера от слышания, а слышание от слова Божия», ergo fides ex auditu, auditus autem per verbum Christi[353]. Это не значит, что перед нами какой-то триумф рационализма, как иногда трактуют подобные высказывания[354]. Вряд ли император сознательно спорил с апостолом. Эпатировать Римскую курию или клир здесь тоже не было никакой надобности. Но факт остается фактом: в орнитологии Фридриха II нет места мифологии.

Многие животные наделены у Аристотеля частично мифологическими чертами. Фридрих II много раз наблюдал, что весной, после возвращения из Африки, журавли покрыты кровью, ослаблены и легко дают себя поймать даже голыми руками. Это явление производило на него такое сильное впечатление, что он дважды пытается его объяснить на основании разумных доводов и собственных наблюдений (бои между самцами, между родителями и повзрослевшим потомством, усталость от перелета, в результате которой кровь выходит через ноздри)[355]. Аристотель, судя по всему, вполне доверяет распространенной легенде о том, что в долине Нила они нападают на пигмеев[356]. Географические представления Фридриха II могли быть столь же «мифологизированы», как у Аристотеля, но в своем научном трактате он хотел использовать лишь самую достоверную, с его точки зрения, информацию. А когда он сам не может дать определенного ответа, как в данном случае, он не стесняется об этом говорить.

Критика авторитетов в книге Фридриха II не самоцель. Но он отвергает расхожие мнения, то, что у Аристотеля обозначалось как hósper légetai, «как говорят». Показателен в этом смысле раздел о гнездовьях в различных климатических зонах. В нем рассказывается, в частности, о белощекой казарке. Это среднего размера дикий гусь, обитающий в Северной Европе. «Существует иной род некрупных гусей разной окраски, белые с одной стороны тела, черные с другой, по кругу. Эти гуси называются белощекими казарками, и мы не знаем, где они селятся. Есть мнение, что они рождаются из сухого дерева. Говорят, в далеких северных землях есть корабельные деревья (сосны? — О. В.), из их гниения рождается червяк, а из червяка — эта птица. Она висит, держась клювом за сухое дерево, пока не сможет летать. Мы долго исследовали, имеет ли это мнение какое-либо отношение к истине, послав туда много наших послов, и приказали привезти эти деревья. На деревьях мы обнаружили нечто подобное раковинам, прикрепившимся к древесине. Они ничем не напоминали птиц. Поэтому мы не поверим этому мнению, пока не получим более веских аргументов. Мнение же это, думаем, связано с тем, что белощекие казарки рождаются в очень отдаленных местах и люди, не знающие, где они селятся, верят в то, что было рассказано»[357].