Фронтовое причастие. Люди и война

На завод пришел словно и не он. Кто-то за него переставлял ноги, заходил в цех, пожимал ладони Толику и рыжему Лехе, переодевался, держал, таскал листы металла, навешивал их на борта и составлял обратно. Жуть танцевала рядом, прячась от прямого взгляда. Не поймаешь, не поймаешь! Бу!

Брызгала искрами сварка, уныло звенел выправляемый кувалдой лист. Свет бродил по цеху, цепляясь за стропы и полосы железа.

Завтра, думалось Витьке.

Все вокруг было пустяками и ерундой, кроме завтра. Может, ничего завтра уже и не будет. То есть будет утро, а после двенадцати – ничего.

Цех плыл как в тумане.

Или это Витька плыл?

Лесоватов отловил его, издергавшегося, в конце дня, кивком показал на ворота. Под прищуренным взглядом Лехи Витька вышел наружу.

Лесоватов подвинулся на скамейке.

– Садись.

Витька сел.

– Ну, как настроение? Боевое?

– Страшно, дядя Саша, – сказал Витька. – Может, не будем?

– Витька, в хатку захотелось?

Лесоватов посмотрел в глаза.

– Это мой город, Витька, – сказал он. – И твой город. Палыча и его сына. Твоих родителей, а не их! – он ткнул пальцем в сторону забора. – Понимаешь? В наш город пришла банда недобитков, уродов, умеющих только жрать, убивать и насиловать.

– А полиция – за них, – сказал Витька.

Лесоватов усмехнулся.

– Так и не полиция здесь власть. Получается, что любой упырь может теперь творить, что хочет? Нет, так не пойдет. Если полиция за упыря, значит, она вместе с упырем. И лежать должна мертвая вместе с упырем, рядышком.

– Просто…

– Ты хочешь отказаться? – в упор спросил Лесоватов.

– Нет, – мотнул головой Витька. – Я уже решил.

– Тогда держи.

Лесоватов вытянул из-за пазухи короткую белую полоску, неровно нарезанную то ли из простыни, то ли из скатерти.

– Что это?

– Повяжешь завтра на рукав в машине. Это чтобы по своим у кафе не лупить. Ключи от самостийного шушпанцера достал?

– Да, – скомкав полоску, Витька сунул ее в карман и вытащил брелок с ключом. – Там бензина полбака всего.

– А куда больше?

Лесоватов хлопнул ссутулившегося Витьку по плечу.

– Ну! Что ты, парень?

– Не знаю. Думаю, может, и не будет меня завтра.

– В смысле?

– Убьют.

Лесоватов хмыкнул, достал сигареты и зажигалку. Из ворот вышел Палыч, потоптался, глядя на сидящих, плюнул, пропал в сизом от искр цеху.

– Мы все умрем, Витька, – сказал Лесоватов. – Мне умный человек знаешь, что сказал? Ему к чертям бок порвало, у меня руки трясутся, я кое-как бушлатом рану ему зажимаю, кровь толчками, он белеет…

Лесоватов затянулся, выдул дым через ноздри. Взгляд у него сделался отсутствующий, пустой, а рот пополз вкривь.

– В общем, умирал он. И умер минуты через три. Начитанный был парень, даже нынешнему мне не чета. И вот он сказал мне, слабо так, одними губами. Люди боятся не смерти, Саня, а неизвестности. Но если ты знаешь, за что собираешься умереть, то умирать не так уж и страшно. А еще, сказал он мне, люди боятся боли.

– И что? – спросил Витька, когда пауза, взятая собеседником, затянулась.

– Ничего, – сказал Лесоватов. – Он недоговорил. Но я думаю, он мог бы сказать: да, люди боятся боли. Но когда чужая боль жжет сильнее собственной, та боль, которую испытываешь ты, не имеет никакого значения. Миллионы людей умирают бессмысленно, по глупости, по старости или болезни. Умереть ради того, чтобы зигующие твари не ходили больше по земле, по-моему, Витька, более чем достойная смерть. Только лучше не умирать. Не ко времени, понял?

– Понял.

– Тогда завтра, как обычно.

– Как? – удивился Витька.

– Грузиться будем здесь. Место удачное, на отшибе. Ни люди подозрения не вызовут, ни грузовик, отсюда выезжающий.

– А фургон?

– А часть, с Тетей, погрузится в фургон. У них – своя точка, у нас – своя. Мне вот тоже неспокойно. Все на скорую руку, пока горячо. Почти спонтанно. На «а ну как выдохнется». Ты железку себе подобрал?

– Ага.

– Рукоятку сделай из ремешков, чтоб не выбили.

– Я думал.

– Ладно, – Лесоватов встал. – Береги себя, Витька. Завтра для нас всех, для города – очень важный день, где решится, предпочитаем мы под фашистами жить или все-таки понимаем жизнь по другому.

Вечером Витька вяло клевал разогретые макароны с тушенкой. Жуть глядела из окна, трогала сердце и словно висела на плечах, заставляя клониться все ниже к тарелке.

Я здесь, здес-сь. Завтра.

Отец зашел в кухню из комнаты, посмотрел на работающий без звука телевизор. Показывали Раду.

– Ты смотришь? – спросил отец.

Витька мотнул головой.

– Как на работе?

– Никак, – сказал Витька.

– Этих видел?

– Кого?

– Радетелей Украины. Сегодня магазин тети Иры разгромили, что через дом. Не на украинском захистникам, видишь ли, ответила. Они и оторвались. Прилавки разворотили, холодильник сломали, товар побили. Ира рада, что жива осталась. Честное слово, был бы рядом, навалял бы по шеям уродам.

– Застрелили бы, – сказал Витька.

Отец стукнул кулаком в стену.

– Тогда ты бы за меня встал! Встал бы?

– Да, пап.

Несколько секунд отец смотрел, не отрываясь, на Витьку, будто силился разобраться в том, что за человек сидит у него за столом.

– Верю, – сказал он наконец. Лицо его смягчилось. – А полицейские, представь, сказали, что их можно было и не вызывать.

– Почему?