Газета Завтра 18 (1222 2017)

Я с нетерпением и надеждой раскрыл книгу "Второй фронт", что недавно вышла в издательстве "Центрполиграф". Как же! Ведь её написал воспитанник МГИМО Валентин Фалин, бывший секретарь ЦК КПСС, заведующий международным отделом ЦК, наш Чрезвычайный и Полномочный посол в ФРГ, где потом лет десять прожил. Уж он-то, как я был уверен, доподлинно и обстоятельно знает всё, о чём пишет, и, как говорится, по определению своих должностей — несомненный советский патриот. В своё время он получил три ордена Трудового Красного знамени, орден Октябрьской революции, Дружбы народов… Я привык уважать советские награды. Есть у него и благодарность президента. К тому же "Литературная газета", которой я тоже хочу верить, на первой полосе под рубрикой "Книга недели" расхвалила и автора, и его сочинение: "Интеллектуал, доктор исторических наук, лично знакомый с сильными мира сего, он столь информирован и образован, что по праву считается одним из крупнейших экспертов в области международной политики". Да, когда-то готовил бумаги ещё для Сталина, составлял речи Хрущева. Как против всего этого устоять? Я прочитал книгу до конца… И что же? Я закрыл её в тяжком раздумье: что есть ныне интеллектуал? За что при Горбачёве давали большие ордена? Наконец, всегда ли секретарь ЦК — патриот?

Как литератора меня прежде всего озадачил язык интеллектуала. Пишет, например: "они хватаются за спасительные соломинки"… Но хватание за соломинки ещё ни одному утопающему не помогло спастись. В известной поговорке она, соломинка, — символ именно безнадежности положения. "Профессор Буркхардт пронёс через всю жизнь неприязнь не к Советскому Союзу, а именно к России, к россиянам" (с.23). А Советский Союз был ему мил и дорог? "Внешняя политика поднималась над идеологиями, что могло настроить Москву отстранённей(!) воспринимать оголтелый нацистский антикоммунизм на фоне инсинуаций германских правителей в адрес Франции, шедшей за главного врага" (с.36). Умри, Денис! О чём тут?.. А это уж совсем недопустимо в научном историческом труде доктора наук: "президент Рейган лягнул президента Рузвельта" (с.34), который, между прочим, был уже в том состоянии, когда лягнуть в ответ нет возможности.

Впрочем, язык в данном случае — дело второстепенное, терпимое. Хуже то, что в книге немало сомнительных и даже явно неверных суждений, оценок, фактов, цифр, в большинстве своём уже давным-давно замусоленных нашими либералами и опровергнутых документами. Допустим, несущественно и нам не шибко интересно, тем паче без доказательств, что "М.М. Литвинову не нравился Г.В. Чичерин", а сам Литвинов "был склонен к интриганству и не был в чести у В.М. Молотова и ещё меньше — у А.А. Громыко", который к тому же "не благоволил И.М. Майскому" (с.12). Какое нам до этого дело? Мы знаем, что многие не благоволят многим. А повлияли эти личные отношения и характеры на нашу дипломатию? Автор молчит. Тогда зачем нам эти сведения, неизвестно, откуда взятые?

Но есть другие вопросы, действительно важные, серьёзные, существенные. И что в таких случаях? Например, "Литературная газета", с одной стороны, уверяет, что, как, мол, говорится в книге, "Сталин читал американские и английские документы раньше, чем они попадали на стол руководителей США и Англии". Да, это написано на обложке книги, то есть подано так, словно это было постоянно. С другой стороны, ЛГ пишет: "Какие-то суждения Валентина Михайловича могут показаться спорными, но, безусловно, они не относятся к разряду голословных, они подтверждаются фактами". Да, мы знаем, что наша разведка работала великолепно, однако тут, в таком важном и интересном вопросе — ни одного обещанного факта!

Но прежде надо заметить, что автор говорит, конечно, о некоторых негодяйствах Запада во Второй мировой войне и после неё, но уверяет, что и мы, советские, тоже были хороши хотя бы в обращении с документами и архивами: "Пустым и недостойным занятием было бы прихорашивать советскую, а также нынешнюю российскую практику обращения с архивными материалами — собственными и трофейными… Советский Союз старался и невинность соблюсти, и капитал приобрести. А это предполагало сокрытие и препарирование правды, усечение всего негабаритного и обоюдоострого, создание тенденциозных композиций. Как и в других странах, в СССР документы перед публикацией часто подвергались "стилистической правке" и купюрам" (с.11). Допустим, бывало, но если часто, то привёл бы два-три примерчика. Опять — ни единого! Он уверен, что секретарю ЦК, желающему капитал приобрести, все должны верить на слово. Но всё-таки, если о важном и существенном… Разве мы скрыли правду о наших поражениях 1941 и 1942 годов? Разве препарировали речи и приказы Гитлера, напичкав их людоедскими идеями? Разве произвели усечение "негабаритной" правды о наших потерях? О чём речь, сударь? Что вы игру в жмурки-то затеяли?