Газета Завтра 194 (33 1997)

А.П. Лев Яковлевич, вам придется оперировать с тем контигентом, который есть. Вам придется оперировать с реальным солдатом, с реальным офицером, с генералитетом, со стратегами и философами, с людьми, которые могут дать в сумме доктрину новой армии и перевести ее в ранг государственной политики. Как вы оцениваете этот потенциал, который вам дан этой трагической фазой русской истории? Этот потенциал еще вчера был очень значительный, а сегодня он в значительной мере разрушен, раскомпонован, деморализован. На что вы вообще рассчитываете в этой огромной работе, которую на себя взвалили?

Л.Р. Во-первых, на самосознание военнослужащих, а во-вторых на взаимную поддержку народа России и армии России. У нас есть высокий потенциал. Мы связаны со множеством людей в армии, с прозводственниками, аналитиками высочайшего уровня, с политиками. Поле будет самое широкое. Мы не собираемся ограничивать свою деятельность только оборонной промышленностью и армией. Еще раз повторю: не может быть сытой армии в голодной стране. И то, что в Пскове Аграрная партия приняла решение о вступлении в наше движение, это говорит о понимании наших целей и наших задач, казалось бы, далекими от нужд армии людьми. В частности, я хочу поблагодарить ваших коллег за выпуск специального военного приложения, которое будет, как вы говорили, выходить регулярно и давать информацию о ситуации в армии и о состоянии безопасности нашей страны. Такое издание сегодня необходимо всем, кому предстоит защищать свою Родину от охватившей ее беды и нашему движению в том числе.

ХОДОКИ

Денис Тукмаков

Вестибюль черного входа в Государственную думу напоминает здание аэропорта. Бюро пропусков — это зал ожидания здесь люди ждут своего разового билета в Думу. Выдают его бдительные молодые люди в белых сорочках. Путь внутрь, на думские небеса, лежит через электронную рамку металлоискателя, тут же досматривается багаж. А дальше, в фойе, уже невидимом от дверей, — мелкие лавочки с сувенирами.

И все же больше всего на мысль об аэропорте наводит публика: мельтешащая, деловая, разношерстная. Пытаясь на основании лишь внешнего вида определить, кто есть кто, легко ошибиться. Люди сменяются как декорации, и ни на ком не останавливается подолгу взгляд.

И вдруг в эту кутерьму вторгается как будто пришелец из другого, непонятного мира. С усталым видом, он неестественно медленно входит сюда, озирается как бы затравленно, подходит к свободному стулу, ставит тяжелый баул и почти обессиленно садится, на минуту позабыв обо всем на свете. Это — проситель, горемыка, искатель правды. Ходок.

С казахом Рахимбеком Амреновым беда случилась в 1989 году. Тогда он трудился на Норильском горно-металлургическом комбинате, на руднике “Октябрьский”. Во время сцепки вагонов его придавило к стене тоннеля многотонной махиной. В результате — смещение позвонков, переломы ребер, повреждение внутренних органов. Кто виноват? Напрямую никто, наверное. Несчастный случай, производственная травма, обернувшаяся восьмилетним хождением по врачам и медкомиссиям. И везде — разные ответы: то у него вообще не находили травм, то обнаруживали туберкулез, то объявляли трудоспособным, то посылали на дообследование.

В этом вся его проблема: теперь от него требуют лечь в стационар в психиатрической больнице Норильска, а он боится: там его упрячут. Что он, дурак — обследоваться там, где он всем поперек горла? Так он и живет, спасаясь, по его словам, от медицинского преследования, в Москве… на вокзале уже год и три месяца, без гражданства и с норильской пропиской. Зарабатывает на жизнь тем, что продает газеты, бесплатно распространяющиеся в Бюро пропусков.

А ведь все, что ему надо — это обследование здесь, в Москве. Тогда он получит свидетельство об инвалидности. Не дают. С потупленным взором и грустной улыбкой рассказывает он, как его здесь отфутболивают министерства и комитеты, как без толку ходит он сюда, в Думу.

Надежда? Ее почти не осталось. Но есть у Рахимбека последнее средство: обратиться за медицинской помощью в любое посольство — там, говорят, обязаны бесплатно вылечить.

Ходок, ходящий за ходатайством.

Он не в первый раз приходит сюда, но всякий раз немного теряется. Смиренно ждет своей очереди позвонить. Аккуратно, чтобы не сорвалось, набирает номер и долго, сбивчиво говорит. Вдруг он затихает, молчит, приподнявшись со стула, и еле слышно бормочет: да, да, я понимаю, спасибо… А иногда с силой впечатывает трубку в аппарат.

После звонка он не уходит, нет. Садится в сторонке и начинает перелистывать замусоленную телефонную книжку, всякий раз надевая очки.

Об этих книжках вообще отдельный разговор. Они огромные, вздувшиеся от вложенных листков, больше похожие на дневники. Тут и там — нервные безумные рисуночки — рука автоматически выводит их во время напряженного разговора. Некоторые фамилии жирно перечеркнуты. Эти — не помогли…