Газета Завтра 211 (50 1997)

- Нет, конечно… Видите ли, Ольга Сергеевна, род человеческий в массе своей недоверчив и прагматичен. “Толпа неверующа, верят единицы”, - заметил один из богословов Средневековья. Точно замечено. Для поддержания веры люди просят чудес. И получают их, каждое поколение. Но, как правило, из великого множества народа, видевшего это чудо, только единицы понимают смысл происшедшего. Посмотрите, что происходило в октябре 1941 года под Москвой. А происходили там вещи очень интересные. За несколько месяцев войны мощная, хорошо снабженная и вооруженная немецкая армия, заставившая пол-Европы работать на себя, подошла к Москве, защищать которую было некому. Совершенно некому! Ведь нельзя же всерьез считать защитниками ополчение из подростков и стариков, которые и полегли костьми за несколько дней.

Итак, тайная информация о неизбежном падении города быстро стала явной, и началось паническое бегство. Пресса осторожно, но дружно запела песню о 1812 годе, о Кутузове, о совете в Филях, о том, что с падением Москвы страна еще не погибнет.

Услышав эти песни, обыватели бросились из города кто, как мог, не ожидая ни мест на машины, ни билетов на поезда.

Это в Москве.

А в далеком воркутинском лагере вьюжным ледяным вечером октября 1941 года с грохотом распахнулась дверь барака, ворвались два охранника с офицером, и офицер привычным повелительным голосом крикнул на весь барак:

- Номер 278 402, на выход!

И бывший настоятель бывшего монастыря, некогда известного всей России, помедлив мгновение, ровными и твердыми шагами, чуть сутулясь (шел ему седьмой десяток), пошел на выход. Он хорошо знал, что это значило. И замерший барак тоже знал и смотрел ему вслед. Бывший настоятель, а теперь ЗК N 278 402 был душой барака, его уважали все до единого из его обитателей.

- Назад! - истерично крикнул офицер, насладившись впечатлением. - Надеть бушлат и шапку!

Это было удивительно. Расстреливали на краю каменного карьера, поблизости от барака, и одеваться на эту прогулку никого не приглашали. По бараку пронесся неуловимый вздох облегчения, который офицер, давно переставший быть человеком, уловил звериным своим чутьем и завопил, срывая голос:

- Сми-и-рно! Два часа стоять по стойке “смирно”! Расстрелять каждого, кто шелохнется!

И сорвался на мат.

Провожаемый бранью и запахом самогона, настоятель дошел до ворот лагеря. За воротами стояла машина, его с охранником посадили в кузов, офицер сел в кабину, и машина понеслась в неизвестность. “Неизвестность” оказалась военным аэродромом, где офицер сдал бывшего настоятеля полковнику, и тот вежливо пригласил его войти в самолет.

Ничего хорошего происходящее не обещало. Кто из зэков не знает, что перемены - это начало больших неприятностей, если не сказать больше.

Но заключенный N 278 402 никаких признаков волнения не обнаруживал, лицо его не выражало ничего, кроме безмерной усталости. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть или действительно уснул, и сидевший с ним полковник, знавший, кем был этот человек до двадцатилетней каторги, несколько раз украдкой взглянул на спящего. Лицо полковника, впрочем, тоже ничего не выражало, рядом сидели еще двое и не спускали с них глаз.

Самолет сел. Бывшего настоятеля вежливо проводили по трапу и посадили в сверкающую лаком машину с плотно зашторенными окнами. Стояла черная осенняя ночь.

Нигде не останавливаясь, долго ехали на большой скорости, пока не начались темные ущелья московских улиц. Не было видно ни одного огонька, стояла мертвая тишина. Машина замедлила скорость и, мягко шелестя шинами, въехала в Кремль.

- Прибыли, - сказал вежливый полковник, помогая бывшему настоятелю выйти из машины, и тот увидел, что они стоят перед крыльцом Успенского собора.

- Войдем, отче, - услышал он негромкое, и дверь собора приоткрыли.

Это было непохоже на явь. Мертвый город, глухая, ледяная ночь, полураскрытая дверь в мертвый собор, куда больше двух десятилетий не ступала нога священника; и обращение “отче” к человеку в арестантском бушлате с шестизначным номером на спине.

Он вошел в собор один, дверь за ним немедленно закрыли.

Настоятель остановился и осмотрелся. Ледяным холодом дышала громада бывшего главного храма московских царей. Почти четверть века не звучали в нем высокие глаголы, не горели свечи, не пели, не плакали, не благодарили, не звали ни Христа, ни Богородицу, и стояла в соборе нечеловеческая, неземная тишина.

Дверь в алтарь была распахнута, там горело несколько свечей. Старый настоятель перекрестился и почти тотчас услышал шаги.