Газета Завтра 255 (42 1998)

Я СИДЕЛ на своем излюбленном месте в углу, справа от входа, на низкой деревянной решетке, прикрывавшей батарею отопления. По пути с садового участка, перед тем, как сесть в московскую электричку, я всегда заходил сюда на некоторое неопределенное время. В моем воображении, посмеиваясь, я казался самому себе в этих случаях каким-то одиноким перелетным гусем, который спустился к вечеру в тихую заводь отдохнуть, попить водички перед трудным предстоящим маршрутом. Две кружки свежего пива и полстакана “имбирной” стояли передо мной на столике. От батареи под куртку шло приятное сухое тепло. Лицо, исхлестанное за день холодным ветром, занялось изнутри жаром. Было хорошо, спокойно. По-осеннему тихо жундели голоса разных посетителей. Компания крепких, молодых мужиков в противоположном углу что-то негромко, горячо обсуждала, наклонив головы над столиком. Время от времени, будто спохватившись, они залпом опорожняли кружки с пивом. Пьяный мужичонка за их столиком, непонятно как затесавшийся к ним, мешая беседе, кричал Аньке, водя перед собой указательным пальцем:

— Любимая, меня вы не любили!

После каждого вскрика колени у него подгибались, и он, шурша курткой по стене, оседал на пол. Кто-нибудь из мужиков вздергивал его и, утвердив за столиком в прежнем, стоячем положении, мягко предупреждал:

— Держись, отец!

— Надрался, размундяй, — Анька косо наблюдала за этой сценой.

— Живут же люди! Тут упираешься изо всех сил, как папа Карло, а они... С утра выпьют — и весь день свободные. Гуляй, Вася, ешь опилки.

Анька за последние годы заметно сдала. В густых, морковного цвета волосах стала пробиваться седина. На скулах выступили синие склеротические жилки.

— Народу у тебя что-то сегодня немного, Ань?

— К пяти набегут. Как тараканы на сусло. Вон из монастыря уж подгребают.

Вошли трое пожилых мужчин, чем-то похожих друг на друга. Может, тем, что одеты были похоже: в пальто старого фасона, в черные ботинки и в промокшие серые шляпы. Потирая руки, бодро сморкаясь, они подошли к стойке.

— В долг не дам! — громко, на все кафе предупредила Анька.

Они тихо, униженно стали упрашивать ее. Слышались слова: “Не пропадет...”, “пенсия...”, “всегда отдавали...”

— Ну глядите, размундяи, — так же громко сжалилась Анька и налила им по кружке пива. — В последний раз верю. — Они отошли к столику, сняли шляпы, расстегнули пальто. Тускло блеснули на пиджаках старые ордена и медали в окружении разноцветных значков и памятных знаков, сияющих новенькой, необтертой эмалью.

В местном, чудом уцелевшем монастыре после войны был устроен госпиталь для тяжелых раненых, так называемых “самоваров”, которые потеряли на фронте руки, ноги, глаза или то и другое вместе, и от которых отказались родные. С годами приток их прекратился, а естественная убыль увеличилась. И тогда умное начальство приспособило освободившиеся помещения под приют для одиноких ветеранов войны. Кто остался один, как перст, и кому под старость некуда было деться. Умирай — кружку воды некому подать... Квартиры их отходили государству, пенсии тоже. Но кое-что им все-таки оставляли “на табачок”. На эти крохи они и ухитрялись коротать время в этом кафе...

ЗА СТЕКЛАМИ фасада стояла глубокая осень. Деревья сбросили листву, открыв четкий, кружевной рисунок голых сучьев. День стоял холодный, ветренный. С севера бежали тяжелые облака. Сквозь нижние их кромки время от времени сыпался на землю дождь, смешанный со снежной крупой. Иногда сквозь рвань облаков на малое время проглядывало солнце, и тогда все вокруг преображалось. Серая даль вспыхивала последними красками. На бесцветном лугу мокрым малахитом сверкало пятно отавы. В деревне за каналом, на самом косогоре, на юру, виднелась шеренга, штук в десять, тополей. Они каким-то чудом еще держали желтую листву. На короткий миг прохваченные солнечными лучами, они упруго, по-молодому выгибали стволы и, трепеща каждым листком поредевших крон, сказочными фрегатами в золотых парусах рвались навстречу ветру, соотнося свою скорость со скоростью облаков и бегущими по холмам их отражениями.

— Допивать не будете? — голос Володи вывел меня из созерцательного состояния. Я подвинул ему кружку.

Народу заметно прибавилось. Группка молодежи, по виду студентов, заняла столик у стены, слева от входа. Сбросив рюкзаки и мокрые ветровки на пол, они быстро, в деловом ритме выпили пива, кто-то расчехлил гитару и все, без передышки, запели какую-то бодрую песню, известную только им одним. Круговая порука туристского похода обязывала их веселиться.

— Эй, вы, размундяи, освобождай кружки! — заорала Анька. — И квасят губы, и квасят... Нет, чтобы раз-раз и за угол.

— Перебьешься... — высокий мужчина с седыми висками за соседним столиком аккуратно насыпал щепотью пальцев соляной валик по срезу пивной кружки. — Разбавит, не дольет, и еще, видите ли, подгоняет... Мешает процессу... — Он примерился и, прихватывая соляной валик губами, слева от ручки сделал первый большой глоток. Подумал и сказал: — Нет, ничего...