Газета Завтра 285 (20 1999)

Ныне запросто окололитературными "вожаками" серость назначается на место одаренности, запросто глубокая рукопись молчит под камнем безденежья, а текучая муть повествования запросто бежит через лотки и прилавки. Но творчество — не доллар: то гребет рубли, то слабнет, творчество — русская душа, русская жизнь и судьба, творчество — сияющий крест высших порывов человека, устремленных по мученической тропе Христа — над нами!.. Зов заревой воли:

Я по орбите жизненной вращаюсь,

Тоску обид напрасных затая...

Вот скоро я с тобою попрощаюсь,

Любовь моя, поэзия моя:

Звезда моя над горизонтом дремным,

Мучение внезапное и страсть,

Ты в океане, грозном и огромном,

Вела меня и не дала пропасть.

Я нищим был, но богател тобою,

Бессильным был, но побеждал тобой,

Глухим, но слышал рокоты прибоя,

Слепым, но видел край свой голубой!

Жена моя и вечная невеста,

Мгновенное бессмертие мое,

И потому — напротив солнца место

Не чье-то, а, действительно, твое,

Тропа до Богородицы торима

Тобой

и путь к распятию торим,

И не судьба моя неповторима,

А свет очей твоих неповторим.

Во времени, чужом и мракобесном,

Я ветер зла перечеркнул крестом,

Я осенен твоим крылом небесным,

Твоимы

спасен от гибели

перстом!..

Анатолий Яковенко СЛАВЯНСКИЙ КРЕСТ

В русской литературе есть одно очень редкое, уникальное произведение — "Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков". В нем отчетливо видится вся внутренняя подоплека, заставившая казаков идти на очень рискованные действия и приносить в жертву огромное количество своих собратьев. Во главу угла были поставлены самые высокие религиозные цели: "Град Москва яко вторый Киев и третий, новый Рим". Эта идея возникла в XV веке как только начала распадаться Золотая Орда, и когда турки захватили столицу православного мира Константинополь, надежда на освобождение сего города от власти "басурман" и владела сердцами казаков того времени, о чем в повести написано прямо: "Ведь мы взяли Азов не воровскою хитростью, взяли его приступом, храбростью своей и разумом... Мы примериваемся к Иерусалиму и к Царьграду (Константинополю). Удастся взять нам у вас и Царьград! Ведь было там прежде царство христианское".

И они готовы в любой день и час ринуться туда, если на то будет государево повеление. А для начала просят государя, чтоб велел он принять из рук наших ту свою государеву вотчину — Азов-город, ради светлых образов Предтечи и Николина, ради всего, что им, светам нашим, угодно тут. Тем Азовом-городом защитит он, государь, от войны всю свою Украину, не будет войны от татар до веку, как сядут наши в Азове-городе".

Но царь тогда все-таки исходил из каких-то своих московских интересов, и в 1641 году, "по прошению и посольству царя турецкого Ибрагима-султана пожаловал его и велел донским атаманам и казакам Азов-город покинуть".

И только по прошествии целых двух столетий Россия вновь публично возвращается к этой теме. В разгар русско-турецкой войны на Балканах, когда вся Россия подымалась духом и каждый готов был послужить Христу и православию против неверных — за наших братьев по вере и крови славян, Достоевский писал в своем "Дневнике", что Константинополь "рано ли, поздно ли, а должен быть наш". Потому что Россия выступала тут же как предводительница Православия, как покровительница и освободительница всех исповедующих его народов. Ведь весь христианский восток давно уже простирал молящий взгляд на ее, России, крепнущую силу, ища в ней братского понимания как в заступничестве от мусульманского фанатизма, так и от более изощренного западного еретичества. И народ наш вместе с православным царем не мог не откликнуться!

Оны словно следовали за другими пророческими откровениями — уже позже высказанными поэтом-гражданином Тютчевым:

"И своды древние Софии,

В возобновленной Византии,

Вновь осенят Христов алтарь.

Пади пред ним, о царь России, —

И встань как всеславянский царь!"