Газета Завтра 287 (22 1999)

И прозрение, что граница — это не полоска земли, не вычерченный на карте рубеж, но чувство смерти в тисках родного и чужого. Граница пролегает где-то внутри нас, внутри ингушей, заставляя рачленять нераздельную ипостась земли.

Тронулись дальше. Едем по еле видным колеям вдоль участков полей. Граница сейчас тянется справа, резко сворачивая налево километра через полтора, перерезая нам путь. То справа, то слева тянется нитка открытого бетонного водопровода — было время, когда он работал, когда поля эти орошались, и им не было дела до границ. Теперь водопровод выглядит, как загадочные древние развалины; кое-где целые участки его выломаны.

"Ингуши все тащат, — объясняет Эльбрус. — Приезжают по ночам на тракторах, прут к себе. Где только силы находят?"

Вдруг впереди из-за поворота вынырнул навстречу нам светло-серый "уазик". Далеко — не видно, кто в нем. Отличительных знаков нет. Немедленно повисает напряженность. Едем еще секунды четыре, Харитон выбирает место, остановились, выскочили, рассыпались. Второй наш "джип" встал на удалении. Только когда уазик сблизился метров на пятьдесят, стало четко ясно, что в нем наши. “Уазик” подъехал к нам, вышли дружинники с другого штаба. Краткое приветствие, пара слов на осетинском, и разъехались: тут неподходящее время для бесед. На границе все может резко менять очертания, из белого перекидываться черным: и тропа, и птицы, и машины.

Метров через пятьсот увидели обрабатывающий поле осетинский трактор. Тракториста видно не было, но сейчас сам трактор выглядел как живое существо; не останавливаясь, судорожно-торопливо ерзал он по полю, стараясь соблюдать порядок движения. Он казался затравленным, загнанным в корраль быком, нарезающим по нему бессмысленные круги в ожидании скорого несчастья или славы.

"Тут он совсем беззащитен, — сказал Харитон. — Немногие рискуют выезжать на эти поля, одни, без сопровождения, но этот, видать, смельчак."

Наконец вместе с границей сворачиваем влево. Тут ближе всего до Ингушетии. На этом участке она проходит по руслу Камбилеевки. Здесь приграничье выглядит так: на низком, осетинскому берегу — пустая земля шириной метров девятьсот. Здесь давно ничего, кроме бурьяна, не растет, потому что обрабатывать эту землю — смерти подобно. К пустоши примыкает простреливаемая на всем протяжении колея, идущая вдоль границы, — по ней движутся пограничные разъезды. Дальше от границы — сплошные нарезки полей; некоторые из них еще возделываются.

На высоком, ингушском берегу вытянутое, свисающее над рекой село Кантышево, веселые домики... Ингушских пограничников не видно: осетины людей не похищают и на села не нападают.

Беззаботные, утопающие в зелени ингушские дома в ста метрах от границы ярче всего подтверждают, что ингуши в безопасности. Мрачная, заброшенная приграничная осетинская земля свидетельствует: находиться здесь смертельно опасно. Это больше похоже не на границу, а на зону отчуждения вокруг страшного, недоброго места. Так, должно быть, выглядели и подступы к селениям древних жителей вон тех мест — кистов-людоедов.

Страха нет, есть лишь обостренное внимание к обыденным в других условиях вещам: далекому звуку машины, всполошенным птицам, подозрительному в своем молчании дому на той стороне. Не отрываясь, глядел я на чужую сторону, пытаясь различить что-то вызывающе опасное. Но вместо сиюминутного всплеска адреналина я испытывал лишь гнетущее чувство какой-то фатальной непоправимости, которое излучал подступающий к нам чужой мир.

В тот момент, когда я разглядел на межи рыжее пятно — лису, — дружинники прямо по курсу, метрах в трехстах, засекли конного. Он неторопливо ехал по нашей стороне. Почти сразу открылось стадо коров, и стало ясно, что это чабан. Ингушский чабан — только он здесь мог быть в безопасности. Не меняя скорости, мы ехали прямо на него, и тут он нас увидел. Немедленно он развернулся и рьяно погнал стадо к границе. В его стремительных, смертельно серьезных движениях чувствовался моментальный испуг, полное признание своей неправоты, абсолютное неприятие нас и четкое, на уровне инстинкта, знание, как надо спасаться. В его бегстве я уловил порывистое дыхание границы.

"Может, он наше стадо угнал?" — спросил я.

"Нет, иначе он обязательно бы его бросил," — ответил Эльбрус.

Мы едем дальше, и не думая нагонять чабана и его стадо. Проезжаем низкие светло-кирпичные блокпосты посреди голых полей, больше похожие на служебные посты близкого аэропорта. В некоторых сидят небольшие дозоры, объясняют мои попутчики, а на некоторые лишь только в августе казаки заступят. В километре по правую руку, на той стороне, нескончаемо тянутся вдоль Камбилеевки ингушские села: Кантышево вползает в Далаково, первая мечеть давно осталась позади.

Тысячная поездка по простреливаемой трассе — значит, каждый камень здесь слышал о смерти: "Вот к этому месту вышли собаки по следу тех, кто милиционеров в пятницу убил. Следы через поле вон к той тропе выходят," — Харитон показывает на противоположный берег Камбилеевки.

"А вот там, рядом, — показывает Эльбрус, — их замаскированный блокпост."