Газета Завтра 312 (47 1999)

Чертыхнувшись про себя, я взглянул на часы: половина третьего ночи. Конечно, если бы меня разбудил мужской голос, я бы послал интервьюера куда подальше, но голос был женский, молодой, привлекательный...

— Знаете, Юля, я хочу видеть свою Родину единой, неделимой и независимой, я хочу, чтобы наша жизнь была надежной и прочной, как в прежние времена. Горбачевская смута разрушила устойчивость жизни. Ее надо вернуть, или по крайней мере остановить сползание к окончательной разрухе. Счастье Родины — говоря высоким слогом — для меня дороже, чем свобода печати или даже свобода творчества. Если ради борьбы с горбачевщиной моя свобода будет в чем-то ограничена — я приму это как должное. А что касается "конституционности", “антиконституционности”... Указ Ельцина о департизации также ущемляет мою свободу...

С тем же вопросом той же ночью мне позвонили из радиостанции "Свобода", и я ответил им приблизительно теми же словами... В течение нескольких последующих дней после "подавления путча" яростные шавки демократической прессы, сладострастно урча, обгладывали мои откровения, формулировали с нескрываемой радостью: "Наконец-то, мол, проговорился", "пойман за руку", "вот они, его подлинные тоталитарные взгляды".

Но через три месяца, за несколько дней до Беловежской катастрофы, в самый разгар охоты на ведьм в большом интервью той же "Независимой газете" и той же Юле Горячевой я еще раз, стиснув зубы, подтвердил, что убеждений своих, несмотря ни на что, — не меняю:

"Если бы мне предложили подписать "Слово к народу", считающееся идеологическим обеспечением действий ГКЧП, я, не сомневаясь, подписал бы его... Не думаю, чтобы Валентин Распутин был глупее мальчиков, шедших защищать "Белый дом". Это была попытка спасти Союз от хаоса, анархии, развала. А если смотреть глубже, то произошло столкновение двух сил в высшем эшелоне власти — "национал-государственников с космополитической, компрадорской кастой".

Так думал не один я. Мой друг Александр Проханов в те же дни высказался в интервью "Комсомолке" не менее прямо и резко: "Если выбирать между свободой и государственной идеей — то все мы отречемся от личной свободы. Пропади она пропадом эта свобода: либо невыход иных газет — либо спасенное государство!"

Из дневника (лето 1991 года)

“Выхожу на улицу. Голодные орды великих стариков и старух, победителей фашизма, уныло толпятся у магазина, в Карабахе только что рухнул на землю и сгорел вертолет с детьми и женщинами, у моего знакомого взломали дверь в квартиру и унесли все, что попалось под руку, но Александр Яковлев, только что возникший на экране, вальяжно размышлял про общечеловеческие ценности. А вслед за ним даже астрологи — вроде бы по звездам читающие судьбу земли — толкуют о том, что завтрашний день будет благоприятным для коммерческих сделок лишь до обеда... Звездное небо работает на "Менатеп" и "Экскарамбус"... “Отойди от меня, сатана!"

На другой день я все-таки решил сходить к "Белому дому", поглядеть своими глазами на вакханалию победившей демократии. На "площади Свободы", видимо, только что наступила передышка в стихии непрерывного митинга, на котором выступали среди прочих и Елена Боннер, и Геннадий Хазанов. Возбужденная их речами толпа шумела, выпивала, бренчала на гитарах, пела демократический гимн на слова Окуджавы "Возьмемся за руки, друзья", слушала рок-музыку.

Под ногами то и дело хрустели банки из-под пива, несколько молодых и жизнерадостных мародеров в обнимку раскачивались и весело кощунствовали:

— Забил заряд я в тушку Пуго!

Я аж сплюнул на асфальт площади Свободы от брезгливости и отвращения.