Газета Завтра 315 (50 1999)

Сталин чувствовал Москву как собственное продолжение в пространстве. Улицы чернели светомаскировкой, заводили в тайные пропасти тупиков, где срывались во тьму люди и машины. Москва на глазах превращалась в какой-то лунный кратер с гигантскими надолбами строений, в одну, планетарных размеров, глыбу.

На пути попадались черные проплешины догоравших холодных костров из ворохов документов; пепел от них кружился на ветру, осыпаясь далеко вокруг.

В лобовое стекло бил невидимый ветер. Сталин открыл окно — ветер ворвался злой и холодный.

На окраине пришлось выйти, чтобы автомобиль проехал налегке: при ночной бомбежке был разрушен угловой дом, мостовую засыпало грудами кирпича. Изувеченное, не спасенное, чернеющее руинами здание показалось Сталину предвестием возможного будущего, проникшего сюда с кусками близкого фронта. На первом этаже был магазин, и теперь вперемежку с кирпичной кладки на дороге валялось брошенное добро. Красные осколки витринного стекла кровью застыли в осенней луже.

Здесь, за городом, ветер был нестерпимый, не давал дышать, изматывал. Ураган бросал в Сталина стылым дождем, холодным пеплом костров, будто проникал в самую душу...

Поехали дальше. В ушах все еще гудел ветер катастрофы. Он гнул до земли кусты и деревья, превращался в буран. Сталин думал о пустой Москве, отданной на разграбление. На миг представил ее покоренной, фашистской. По улицам маршируют колонны. Немцы пируют за ярко освещенными окнами. Бьются на ветру их знамена. На указателях улиц извиваются нерусские буквы. Ревут трубы злых чеканных маршей.

Неожиданно в этой какофонии Сталин расслышал крик — сначала сдавленный, а потом оглушительный, надрывный, яростный, непрекращающийся вопль, доносившийся со всех сторон сразу. Будто Москва из последних, предсмертных сил звала на помощь. И этот зов ее был о том, что ему, Сталину, придется в одиночку решать исход великой битвы за Москву, разворачивать войну вспять.

Впереди, через лобовое стекло, показались какие-то фигурки. Сталин разглядел пушку, которую несколько солдат толкали против ветра. Пушка медленно шла, застревая в дорожной грязи. Полы солдатских шинелей хлопали на ветру. Автомобиль поравнялся с солдатиками, и тут пушка встала. Препятствия видно не было, и казалось, что это и впрямь ветер не дает ей двигаться дальше, облепляет мертвой листвой лафет, забивает дуло пеплом.

Солдаты повалились к ее колесам, обняли их, пытаясь сорвать с места, застыли в диком напряжении сил.

За пару секунд, что Сталин их видел, весь мир вдруг свернулся для него до размеров этой пушки, и два ее колеса превратились в два исполинских маховика. Сейчас маховики эти остановились, не вращались ни вперед, ни назад: солдатские пальцы скользили по ним, размазывая жидкую грязь. В напряжении холодных исковерканных пальцев было собрано все: боль и отчаяние, воля и страсть, смерть и жизнь. Оглянувшись в последний раз, он увидел: пушка сдвинулась с места…

__ 12.00 – 16.00

Под Истрой — опять остановка. Шоссе разбомблено. Вдоль опушки леса в сторону Москвы пробирается конный обоз с ранеными. Подводы жмутся к стволам, подминают кустарник. Видны бинты, кровавые тряпицы, распоротые сапоги. Мрачные, тоскующие лица у сидячих. Бледные, серые, мертвые — у лежачих. Возницы — без формы, в фуфайках, тужурках — колхозники, не попавшие под мобилизацию первой волны. Они идут рядом с телегами, помогают тягловой скотине.

Навстречу со стороны Москвы накатывает бронированная "эмка" без номеров. Тормозит на асфальте у края воронки. Дальше пути нет. В глубине салона, за толстым стеклом, облитым дорожной грязью, виден Сталин в фуражке и в шинели без погон.

Обернувшийся к нему с переднего сидения Поскребышев говорит, что надо было сперва посыльных сгонять. Они бы объезды разведали. А теперь — тупик.

После недолгого молчания Сталина приходится Поскребышеву вылезать из машины в грязь и идти к раненым для выяснения обстановки.

Шофер не глушит мотора. Дает задний ход, чтобы развернуться и быть готовым покинуть открытое место на шоссе. "Маневр надо обеспечить, Иосиф Виссарионович. — поясняет он. — Налетят, а ходу нет" .

Но, чувствуя неудовольствие пассажира, отказывается от своего намерения…

В канаве лед перемешан с глиной. Начищенные сапоги Поскребышева проваливаются в грязь. У передового возницы он спрашивает, кто командир. Не в силах разобраться в кубарях на петлицах начальства пожилой мужик объясняет, что "мы-то сами истринские, с племзавода. Нынче велено было запрягать и за реку гнать на подмогу армии. Там раненых навалили — и в Москву. Едва успели. Мы косогором, а немцы — ложбиной. Танков несметно. Хорошо, там болото, так они не сразу, а то бы не уйти нам — лошади не кованы, а ночью уже подморозило".

Поскребышев обрывает его: "Кончай панику разводить. Командир, тебе говорят, где?" — "Так нету командиров. Все солдаты, кажись".