Газета Завтра 342 (25 2000)

Владимир Бушин пишет, что "талант Солженицына уничтожила антисоветская злоба". Но вот злобы-то этой за последние годы в последних работах Солженицына все меньше и меньше, а самого Бушина злоба, по-моему, все более распирает. Отчего бы это? И как повлияет злоба на его талант публициста?

Я слежу за литературным и культурным пространством сегодняшней России не меньше, чем Владимир Бушин. И ясно вижу, что у самой молодой поросли русской культуры отнюдь не потеряны ни национальные, ни православные корни. Может быть, поэтому отсутствует у меня пессимизм, подобный распутинскому. Ушли навсегда близкие Распутину формы национальной жизни, но появились другие. Не такие уж чуждые русскому менталитету. Петр I уничтожил куда больше и тотальнее всю старорусскую национальную жизнь. И что — умерла Россия? А Никон что понаделал? Почитайте личутинский "Раскол"… И вновь оживают русские характеры. Приходят они и сегодня в самую молодую культуру. Откуда взялся православный пафос у Ивана Охлобыстина или Константина Кинчева? Почему не хотят забывать о русских корнях авторы молодого русского кино? Тот же Балабанов с его "Братом", Луцик с "Окраиной", Рогожкин с добродушными "ментами"?

Главное, есть уже у народа желание выдюжить. Отсюда такая массовая поддержка державных идей Путина. Значит, все-таки выплывем к новым русским берегам? И распутинскую Матеру с собой возьмем. И солженицынский матренин двор. И все лучшее, что создавалось на века под тем самым красным знаменем. Вопреки ли ему, или благодаря ему — в будущем это окажется не столь важным.

Пусть спорят уходящие в прошлое белые и красные ортодоксы (надеюсь, эти споры будут происходить не в тюремных камерах для проигравших), ни царской империи, ни советского строя уже не будет, но и в новые формы будущей государственности с неизбежностью впитается русская национальная жизнь.

Хочу и Валентина Распутина успокоить, уверен, не истает русская льдина хотя бы потому, что впереди нас ждет не гнилая оттепель, а русский мороз.

И потом. Это нам, плывущим на льдине уже десять лет в жаркие моря, страшно показалось, что льдина наша истает, мы же сами дна у нашей льдины русской государственности не видим. А если не льдина под нами, а айсберг? Пусть кромки рушатся, но какая мощь под водой?! Там же глубина веков, традиций, там глубина нашей Православной Веры. Любой "Титаник" расколется о наш айсберг. Любой красивый заморский лайнер. Так что давайте без паники уверенно плыть к новым берегам новой русской мощной государственности.

Александр Дугин ОШЫМ ОШЫМ

В поезде “Москва-Казань” я был насторожен. Спутник в купе на четырех был один. Но я ему почему-то не доверял. Ему было за шестьдесят. На вид совершенно безобиден. Он переодевал штаны, широко распахнув дверцы купе. Крайне корректный и тихий тип. Молчаливо-вежливый. У таких с собой скромный бутерброд с белым хлебом - ни водки, ни жареной куриной ноги. Но пожилым доверять нельзя. Они столько видели в жизни, что никто не поручится за их психику... Я интуитивно всегда полагал, что пенсионеры опасны. Очень, очень опасны. Кто знает, до чего они додумались за столько лет...

Однажды я уже ехал в купе с вежливым пенсионером. Я лежал на второй полке, внизу лежала женская половина супружеской пары, вверху, наравне со мной, - мужская. А внизу, наравне с женской, - пенсионер. То ли был он смертельно пьян (но вида не подавал - не мудрено за столько лет научиться), то ли он был латентный маньяк (что не так редко, не так редко...), то ли еще что. Но он, уснув (а мы - остальные - полууснув), бормотал что-то про какие-то счета... Потом завизжала девушка. Пожилой сумасшедший бухгалтер принял ее - наравне с ним лежащее тело - за нечто, проникшее в ткань его сумеречного мышления.

"Витя, ой Витя-я-я-я...!!! Смотри, что он со мной делает!"

Я попытался сквозь неприятный тяжелый колесный сон представить, что именно. Но на ум приходила только общественная столовая. Парень свесился с полки и лениво ткнул в простынную кучу на нижней полке: "Спи, гад". Пенсионер пробормотал какое-то сонное слово, похожее на "извините", сказанное на суахили, и временно ушел внутрь себя. Но его онейрические источения полнили собой купе на четырех и мешали мне думать о своем собственном мраке...

…"Гадкий дед", вертелось у меня в голове. "Опасный дед". Опасен был тем, что за годы в его запахнутую душу просочились множественные фрагментарные осколки, разрозненность видений, запутанных душных желаний, темно-желтых умственных туш, страшных тем. И они никак друг с другом не соединятся.. Ужас гнусной души молодого свеж. Ужас пожилых - закисает. Он пассивнее и невнятнее, но более ядовит... Действительно, "опасный дед".

Этот, из поезда “Москва-Казань”, был тоже опасен, хотя виду не показывал… Самым подозрительным был его храп. Храпят только больные, неприятные люди, совершенно не следящие за собой. Когда они спят, то думают, суки, только о себе. Думать надо о чем-то другом.