Газета Завтра 362 (45 2000)

Структура мужской души надломилась, пошатнулась, треснула. Колоссальную подмену типа осуществили старатели подземных завалов человеческого или околочеловеческого мира. Пласт за пластом подрывные антимужские элементы выкорчевывали вектора полярной культуры, задвигали и оклеветывали золотую фигуру андрогина. Это — многовековой поход против Ума, против тонкого луча сознания, заговор против субъекта, растянутое во времени гигантское цареубийство в масштабе онтологии, отложенная месть покоренных некогда объектных стихий, отвергнувших спасительный путь интеллектуальных метаморфоз, философского брачного катарсиса.

Масштаб кризиса убедительно и наглядно описан в "Метафизике Пола" Юлиуса Эволы. За иллюстрациями и подробностями следует обращаться к этому труду, а также к его "Йоге Могущества".

Вырождение и упадок записаны в логике развертывания исторического процесса, неукоснительно уносящего нас от изначальной полноты к финальной нищете. В истории полов это проявилось в деградации мужского начала. В распаде мускулинных солярных сгустков воли на разрозненные фрагменты, комбинирующие в себе зоосуррогаты и обрывки мысли.

Катастрофу мужчины как типа можно понять, обосновать, описать, но нельзя оправдать и признать. Нельзя принять. Глубинные токи бытия препятствуют этому.

Что-то не так в этой обусловленной логикой циклов растянутой кастрации... Что-то не так в неизбежно предписанном законами проявления триумфе лунной подрывной стихии...

7. Каменный гость

Этика мужской души состоит в верности архетипу, в отказе от признания высшей правомочности за тем, что объективно случилось.

Юлиус Эвола в программной книге "Восстание против современного мира" (La rivolta contro il mondo moderno) предлагает свою реконструкцию этапов борьбы солнечных мужчин против рока энтропии.

Вначале мужской тип всецело доминирует. Это Золотой век. Время мужских богов. Он длится долго, так как стоит в некотором смысле вне времени.

Затем наступает царство матерей, Серебряный век. Это период доминации белых дам, женского жречества. Первая его половина духовна. Но ближе к концу жрицы-валькирии вырождаются до мужененавистнических амазонских цивилизаций.

И тогда царственное мужское начало вынуждено облечься в форму восстания и бунта. Это — Бронзовый век, время героев, время узурпации, время волевого, насильственного захвата планетарной власти в области религии и государства тайным орденом мужчин. Изначальная олимпийская чистота здесь утрачена. Справедливость и бесстрастность заменена агрессивной, жесткой, пассионарной, порывистой натурой. Это время Геракла — полубога-получеловека.

Далее следует наш век. Век железный. Герои вырождаются в нем до торговцев, а лунный вампиризм хаотических дам сполна мстит противоположной стороне, изнутри разлагая остаточные элементы патриархата.

Сам Эвола, хладнокровно констатируя трагизм ситуации, вместе с другими драматическими денди нашего столетия, "черными баронами" и "закоренелыми аристократами" остается, вопреки всему, верен субтильной магии мужского начала. Но, увы, то, что удалось ему, превратилось в кич у его последователей. Мужчиной невозможно стать. Им надо родиться, и все усилия мордатых чернорубашечных мальчиков и хилых кабинетных фаллократов в пенсне только усугубят фатальную ситуацию самозваных "эволаистов". Эвола есть, эволаистов нет.

В мифологической реконструкции Эволы интересно то, что мужское начало в его стремлении к реваншу способно на рискованные метаморфозы, ставящие на опасную грань высшую метафизическую стратегию мужской идеи. Боги спускаются к людям, чтобы передать героям эстафету борьбы с роком истории.

Но время героев также неумолимо подходит к концу. И за пределом бронзового века, в апогее Кали-юги — века железного — встает новый вопрос: какой будет последняя метаморфоза мужчины?

Он не может быть тем, кем он был в начале. Он безвозвратно изгнан из своего царства, детронирован. Если он примется изображать олимпийца — живо очутится в Шарантоне или Кащенко.

Приблизительно так же будет с тем, кто возомнит себя героем. Это будет дурачок, наемник или посмешище. К чему герои? К чему поэты? К чему пророки in duerftige Zeit...

Но нельзя и просто так сдаваться. Упругая воля древнего солнечного андрогина подчас неожиданно начинает шевелиться даже в современных мужчинах, в этих полуавтоматах-полуспаниэлях, в тщедушных (или лживо мускулистых) рабах фиктивного эгалитарного люкса. Какая же форма должна быть избрана? Какой рискованный вираж древняя сила изберет в наше время, когда кризисы входят друг с другом в головокружительный резонанс и насмешливый пост-модерн с необычайной легкостью выхолащивает смысл из искусно оглупленных ансамблей, еще вчера бывших значимыми и глубокими?

Назревает новая, невиданная, неслыханная авантюра мужчины. Ее контуры едва-едва заметны...