Газета Завтра 453 (31 2002)

— Мужики! А как я теперь их понимаю, дедов-то! Они ведь этот рынок за обычную жизнь принимали. Они в нем родились. Я пацаном, пионером все на дедка своего косо глядел. Он в книгу приход-расход записывал. Каждый вечер, помню, керосиновую лампу зажжет и химический карандаш в язык тычет. А ведь были уже 50-е годы. Коммунизм начинали строить. Из страха я дедка своего буржуем не обзывал, но чуял классовую чуждость. Так что нынешний капитализм у меня как бы с дедовским лицом оказался.

— А у отцов-то, у тех уже сознание было колхозное.

— Да, отцы-то наши в трактирах уже не сиживали.

— Да! Верно, мужики! Чайные тогда были. Шофера в чайных на грудь принимали.

— А мы, значит, опять в трактирах.

— Ну, давай еще по одной!

После чего Вадик разворачивает косу из пеленок и по моей просьбе преподает науку подготовки лезвия к бою.

— Тут два пути есть, Павлович,— уложив косу на столе, как огромную селедку, говорит Вадик.— Можно шабером ее снимать до толщины бумажного листа полосу в палец шириной. Шабер вытачиваем из трехгранного напильника. Закаливается на паяльной лампе в автоле. А можно на полукруглом обушке оттянуть специальным молоточком. Чурку между ног, в нее вколотить обушок острым концом. И равномерно отбивать от пятки к носку. Тут главное, чтобы лодочкой лезвие не выгнулось.

— А если на наждаке?

— Тогда ищи наждак с программным управлением, чтобы микроны считал. Иначе пережжешь. Испортишь.

Вожделенно при этом рассматривает Вадик приобретение, предвкушая приятность работы новой косой.

— Ну что, еще по маленькой?

— Спасибо, Павлович. Добро и так посидели. А ты к тому же за рулем.

Совсем забыл! Неопытность! Первый раз в трактире! А Вадик со своим сорокалетним шофёрским стажем, значит, все держал в голове это обстоятельство: за рулем человек. И "чайника" предостерег от опасности. Хотя здесь ГАИ на сто километров не сыщешь. Стало быть, не от властей дорожных меня остерегал старый водила, просто от несчастья, и мудростью шоферской наделяет подспудно.

До съезда на проселок по шоссе от трактира еду медленно, весь внимание. А на луговой дороге можно и расслабиться. Тут разве что мышку задавишь, так и то не от присутствия алкоголя в крови, а так, нечаянно.

* * *

Дома в притворе дверей — записка: "Ждем Вас на встречу с читателями-земляками. Очень много мнений по поводу вашего очерка " Погружение" в газете "Завтра" 30 июля 2001 года. Начало в 12 часов". Это милейшая библиотекарша Галина Семеновна хлопочет.

Свой русский народ я люблю, и о нем — молчание. А с земляками — на ты, без экивоков. В очерке изобразил здешний мир, и — видимо, слишком близко к оригиналу. "Узнали себя". Старенькая мама сурово напутствует, явно будучи на стороне земляков: "Держи ответ!"

Как писатель я доволен. Зацепило. Как отпускник — досадую. Лучше бы сейчас с удочкой в омут. Или за черникой.

Опять в седло. "Уаз" скачет по глинистым надолбам до деревни, все еще по привычке называемой центральной усадьбой, хотя уже никаких других, периферийных, усадеб в природе не существует. Как Россия сжимается обручем границ, так и волость — обручем сорного леса: ольхи да осины.

Луг с высоты сбегает к реке и в долине содрогается от марева. Глядя из кабины, в мираже памяти вижу я этот луг в конце 50-х. Каждое лето, июль и август, таскался я по этому лугу со старой кобылой в поводу, уминал сено на возу, сваливал у зарода. Помню не только прелесть, но и ужас сенокоса. Никто из десятка мальчишек-возчиков нашего послевоенного поколения не остался в деревне. Кошмар тяжелого, изнурительного труда всех изгнал в рабочие поселки и города. Десять часов каторжной работы в пекле восьми-десятилетних детей — это сильно действует на сознание. И дождь не спасение. В дождь — все на силос! Мокрую траву волочить тяжеленными вилами. А в конце августа — боронить.

И не надо про трудовое воспитание. Никого из моих сверстников оно не сделало счастливым. Наоборот, в течение последующей жизни я многажды убеждался — счастливыми становились те, кто счастливо избег этого трудового, ломового ужаса. А те, кто не избег,— или спились, или доживают тяжелую, скучную жизнь. Опять я, конечно, по своей привычке немного задирался в мыслях, эпатировал, но единственно для того, чтобы быть услышанным, намереваясь озвучить то, что копилось на уме.

То есть, думал я, земляки не вправе упрекнуть меня в чистоплюйстве, в незнании реалий и основ деревенской жизни. А ведь была еще и студенческая "картошка". И шефская помощь селу в годы работы на заводе. Вроде бы перед деревней весь свой долг я выполнил. И может быть, потому остро чувствовал (и я ли один?) несправедливо пренебрежительное отношение к себе со стороны деревни.

"Ничего, в городе отдохнет",— не торопясь сочувствовать моей детской усталости, говорили когда-то бабы на сенокосе. "В городе отдохнет". Будто бы мои сверстники, жившие постоянно в деревне, точно так же не отдыхали осенью и зимой.