Газета Завтра 472 (50 2002)

"Трагичность — заключается в самом факте быть Русским художником в любом виде искусства. Чувство — абсолютной ненужности. Полное равнодушие народа — существуешь ты или нет. У народа нет отношения восторга к своим художникам. Это — наверняка, нет сознания того, что они избранные люди. Не знаю, правда, хорошо это или плохо, но это — так!.. Быть Русским художником, художником Русской нации (без чувства высокомерного избранничества) — несчастье, трагическая судьба. Никому такой художник не нужен, ибо нации Русской — больше нет. Мысль, к которой приходишь на старости лет, и не из своего жалкого опыта, а из опыта всей русской культуры. Кто же поддержит тебя? Кто укрепит твой Дух?.." — эти печальные слова тоже обращены ко всему русскому народу. Как пробудить его от спячки? Как поднять его национальный дух?

Читая книгу вечных мыслей Свиридова, я вспоминаю, как мы в газете "Завтра" пробовали опубликовать сразу же после смерти композитора запись его раздумий, сделанную чуть раньше Ларисой Барановой-Гонченко во время одной из встреч с ним. Как напугались иные осторожные патриоты неосторожных высказываний великого мастера! Какие звонки, какие письма посыпались в редакцию газеты! Тем более ценю работу Александра Белоненко: в книге "Музыка как судьба" нет той нашей публикации, но в своих дневниковых записях Георгий Васильевич высказывается куда более резко и определенно, чем в нашей газете…

Конечно же, это записи умудренного собственным жизненным опытом человека, и искать противоречие в том, почему, например, автор знаменитой "Патетической оратории" на слова Маяковского вдруг так резко отзывается о поэте, почему ученик Шостаковича дает отрицательную оценку многим произведениям своего учителя — значит, сознательно ничего не принимать в прочитанных вечных мыслях. Свиридов сам много лет разбирался в себе самом, в своем жизненном пути, в истории ХХ века, в своем отношении к революции. Как ему было принять правду белого движения, к примеру, если белогвардейцы расстреляли его отца? Эта противоречивость заложена в жизни каждого русского, рожденного ХХ веком. Тут и лагеря, и победы, и травля творцов, и их высочайшие взлеты. Как пишет сам композитор: " В "Патетической оратории" я хотел выразить сокровенное тех людей, кто воспринял Революцию как истинное обновление мира. Маяковский был одним из таких людей, но я не имел в виду именно его, и герой моего сочинения Поэт — личность собирательная, идеальная"… Редко кто из русских художников сохранил ту или иную цельность восприятия мира в ХХ веке. Даже столь любимый Свиридовым поэт Сергей Есенин, то "задрав штаны, бежал за комсомолом", то гордился тем, что не расстреливал несчастных по темницам, то приходил к богоборчеству, то начинал тосковать по вере отцов и дедов. Как считает сам композитор: "Русская душа всегда хотела верить в лучшее в человеке (в его помыслах и чувствах). Отсюда — восторг Блока, Есенина, Белого от революции (без желания стать "революционным поэтом" и получить от этого привилегии). Тысячи раз ошибаясь, заблуждаясь, разочаровываясь — она не устает, не перестает верить до сего дня. Несмотря ни на что! Отними у нее эту веру — Русского человека нет. Будет другой человек, и не какой-то "особенный", а "среднеевропеец", но уже совсем раб, совершенно ничтожный, хуже и гаже, чем любой захолустный обыватель Европы. ( Как это верно сегодня, русский без идеалов, без веры во что-то высокое и великое, но и без уважения закона, увы, на наших глазах становится хуже всякого прибалта, которого хоть сдерживает страх перед полицейским. — В.Б.)… Тысячелетие складывалась эта душа, и сразу истребить ее оказалось трудно. Но дело истребления идет мощными шагами теперь". Вот эта сверхзадача — вернуть русскому человеку веру, а с верой вернуть и самого русского человека — определяет все дневниковые записи Георгия Свиридова. Всю категоричность его оценок. Не понимающие сверхзадачу книги могут легко тусовать то одни оценки событий композитором, то другие, превращая его, по своему усмотрению то в белого, то в красного, то в либерала, то в националиста, а он искал во всем неистребимую русскую душу. И, скажем, его отношение к Маяковскому, это отношение и к разному Маяковскому, тоже по-русски сложному. Так же дифференцированно он подходит к Шостаковичу, Прокофьеву, Пастернаку, Хренникову. В его противоположных оценках своих современников нет зыбкой переменчивости — есть осуждение одной линии поведения и принятие другой, близкой ему.