Газета Завтра 477 (2 2003)

В "Трех сестрах", он изобразил Книппер бароном; тот был немцем, но считал себя русским, православным, а Книппер торопила с венчанием. В "Вишневом саде" для Книппер он писал Шарлотту. Бывая у Станиславского в Любимовке, Чехов ежедневно общался с соседской гувернанткой, уверяя ее, что в молодости был турком и у него был гарем; что скоро вернется к себе на родину, станет пашой и тогда выпишет ее к себе. Она звала его "брат Антон", прыгала ему на плечи, усевшись, здоровалась со всеми проходившими мимо, снимая с него шляпу, кланялась: Здласьте!-наклоняя его голову в знак приветствия. Однако Книппер пришлось играть Раневскую.

Когда-то, очень давно, случилось так, что Авилова и Книппер играли в одном любительском спектакле. Ставили пьесу: "Странное стечение обстоятельств"; в пьесе было две Софьи Андреевны, одну играла Авилова, другую — Книппер. Режиссировал Рощин-Инсаров, он предсказывал Авиловой блестящее сценическое будущее. Книппер была очень незаметной, застенчивой и молчаливой. Говорили, что у нее строгий отец. Они попытались познакомиться домами, но это не вышло.

Четвертого июля 1904 года, в имении Клекотки Тульской губернии ждали с вечерним поездом гостей. Пятого праздновался день свадьбы Авиловых. Поезд приходил около одиннадцати вечера. Было слышно, как он просвистел, как экипажи прогремели по плотине. Потом гости разбрелись по комнатам привести себя в порядок. Она стояла в столовой, оглядывала накрытый стол. Подошел муж, взял ее под руку, вывел на неосвещенный балкон: "Я требую, чтобы не было никаких истерик. Я требую. Из газет известно, что второго в Баденвейлере скончался Чехов. Мы этой газеты еще не получили".

Когда Чехов начинал, уже установилась неписанная литературная традиция, которую основали Пушкин и Николай I, пожелавший стать его цензором. Прочитав "Бориса Годунова", он рекомендовал переделать его в повесть. Или роман. Наподобие Вальтера Скотта. Ему показалось, что грязные ругательства в Годунове (в части текста, написанной по-французски) неуместны в устах поэта, посвятившего несколько прекрасных стихов императрице Елизавете Алексеевне.

Пушкин отвечает Бенкендорфу: "Согласен, что она более сбивается на роман, нежели на трагедию, как государь император изволили заметить. Жалею, что я не в силах переделать мною однажды написанное".

Было положено основание. Создан образец. Письмо Татьяны к Онегину. Которое Чехов любил нежно. Мария Зимина играет Раневскую именно в этой традиции.

Он впервые увидел ее 19 октября 1811 года на лицейском торжестве в ореоле почти божественной красоты ее тридцати трех лет. Первая журнальная публикация стихов, посвященных ей, называлась "Ответ на вызов написать стихи в честь Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Елизаветы Алексеевны" (через свою фрейлину Наталью Яковлевну Плюскову она дала понять Пушкину, что хотела бы, чтобы он посвятил ей стихотворение; получив стихи, через Карамзина поблагодарила его). В двадцатом веке оно называлось "К Н.Я.Плюсковой" и там были непонятные строчки ("Елисавету втайне пел"), о какой Елисавете идет речь и почему втайне. Ее описания перекликаются с дантовским описанием Беатриче. В черновиках было: "Я пел в восторге, в упоенье-Любовь...Любовь, надежду...прелесть..."

И когда до царя доходит "Вольность", где Пушкин сознательно говорит о запретной теме — убийстве Павла, и ему грозят Соловки, Чаадаев едет к Карамзину, тот — к императрице, и она открыто защищает его. 19 ноября 1825 г. Александр I умирает; Пушкин: "наконец не стало Тирана, да и оставший род его не долго в живых останется!"

1829 год. Пушкин, направляясь якобы на Кавказ, делает крюк в двести верст и оказывается в Белеве, городе, где скончалась императрица. В Белев он въезжает день в день в годовщину ее кончины. Все стихи Пушкина, обращенные к разным женщинам, посвящены ей.

Так возникла традиция, исключающая все виды игривых намеков на тему "мужчина и женщина". Старый поэт А.Плещеев спрашивал Чехова, правда ли, как утверждают некоторые из читавших "Скучную историю", например, Суворины, что Катя любит самого старика, ведущего записки. "Я положительно этого не заметил в повести" — пишет Плещеев. Чехов отвечает: "Уж коли отвыкли от веры в дружбу, в уважение, в безграничную любовь, какая существует у людей вне половой сферы, то хоть бы мне не приписывали дурных вкусов. Ведь если б Катя была влюблена в полуживого старика, то согласитесь, это было бы половым, извращением, курьезом, который мог бы интересовать только психиатра ("А уж я ли не психиатр?", Чехов-Суворину, 7.11.1889), да и то только как неважный и доверия не заслуживающий анекдот. Будь только одно это половое извращение, стоило бы тогда писать повесть?" В 1921 году Авилова записывает в дневнике, что читать Арцибашева до невозможности противно: "ненавижу еще ярче, чем раньше: ненавижу не свободу, а это легкое оправдание свободой таких вот...всю эту грязь и мерзость, распущенность, грубость и бессмысленность".