Газета Завтра 498 (23 2003)

С этими словами прекрасные дамы повлекли "Счастливчика" в баню. Они сбросили с себя шелка и атлас, стянули пикантные кружавчики и полупрозрачные нижние юбки. И "Счастливчик" оказался среди пышной сдобы, плещущей белизны, мягких, колеблемых грудей, подрумяненных ягодиц, страстно вздыхавших животов, упавших на полные плечи распущенных волос, обилия темных и золотистых зверьков, свернувшихся у входа в невидимые норки. Проказницы и кокетки повлекли "Счастливчика" в парную. Кинули на влажные теплые доски. Стали окатывать ковшами кипятка, повизгивая и отскакивая от огненных брызг. Плескали на раскаленные камни ковшики влаги и совали "Счастливчика" в шипящий взрыв пара. Зажимали между розовых колен и терли, что есть силы, мочалкой. Охаживали березовыми вениками, поворачивая с живота на спину, водя от пяток до макушки обжигающим шелестящим ворохом. Делали массаж. Одни нежно пощипывали. Другие, наклонясь, вели вдоль спины повисшими, литыми грудями. Третьи начинали щекотать, доводя до коликов. А одна баловница-фрейлина разлеглась, разметалась на дубовой полке, посадила "Счастливчика" себе на живот и стала его подбрасывать, так что несчастный издал металлический хруст, будто и впрямь был сконструирован немецким механиком, и теперь в нем лопнула какая-то хрупкая пружинка.

— Бабы, он чист, как сапфир, и пахнет можжевельником. Давайте его по очереди оприходовать. Первая, как водится, графиня Толстая... Вторая — княгиня Меньшикова... А уж я, Апраксина, в третий черед...

Они стали серьезными, насупились. Выстроились в длинную очередь и были недалеки от исполнения своих намерений. Но банная дверь растворилась, и в облаке пара возник гофмейстер двора Его Императорского Величества:

— Что надумали, суки!.. А вот я вас сейчас всех в смолу да в перья!.. Давно в Петербурге не видывали этаких кур!..

Женщины с визгом повыбегали из парной. Торопливо облачались в придворные наряды. Втыкали в волосы костяные гребни. Хватали вееры и, обмахиваясь, чинно шли по набережной, делая вид, что обсуждают придворные новости.

Гофмейстер, оказавшийся Березовским, кинул "Счастливчику" белые порты и рубаху, липовые крестьянские лапоточки:

— Конечно, не от Версаче, но в вашем положении выбирать не приходится...

В таком облачении он и попал в "гнездо птенцов петровых", крепко накуренных и наспиртованных, находившихся на грани буйной ссоры. Здесь были все, — и Шереметьев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин, и счастья баловень безродный, полудержавный властелин. И, конечно же, Шафиров и Толстой, и Небольсин, и арап Петра Первого чернолицый Ганнибал. Ссорились и бранились, разделившись на питерских "чекистов" и московских "волошинцев". Решали, следует ли применять к мятежным стрельцам смертную казнь, или воздержаться от оной перед вступлением в Совет Европы.

— Вот он, стрелец поганый! — указал на "Счастливчика" Шереметьев благородный. — Казнить его!.. Сам ему на плахе башку отрублю, как кочету!..

— Может, лучше повесить? — засомневался полудержавный властелин. — Больно хорошо висят стрельцы. Солнышко их иссушит, и они, как флаги, трепещут...

— Я бы его по горло в землю зарыл и рядом кружку воды поставил... Знал бы, шельма, как бунтовать, — заметил Репнин, большой любитель земляных работ.

Все это были "чекисты". "Волошинцы", выходцы из Европы, судили иначе:

— Дать ему сто плетей, — высказался Брюс. — Мы ему дадим плетей, а Европа нам даст технологии. Мы в них крайне нуждаемся.

— Не стал бы его казнить. Яйца отрезать, и все. Попробуй-ка, побунтуй без яиц, — сказал Ганнибал.

— Казна пуста, господа. За десять гульденов продадим его в Амстердамский зоопарк, где давно ждут зверя русских лесов... — произнес Шафиров.

Все заорали, повскакали с мест. Небольсин выстрелил в потолок из пистолета. Толстой пошел на "Счастливчика" с топором. Неведомо, как бы все разрешилось, если бы не появился прихрамывающий от подагры Лефорт. Парик его был сбит. Морщинистое лицо покрывала желтизна. Из трубки сыпался огонь.

— Забираю его в Лефортовскую тюрьму. Он на Царя недоброе умыслил, — с этими словами Лефорт схватил "Счастливчика" за шиворот и выволок наружу.

— Ох, устал я вам помогать, — произнес Березовский, выплевывая изо рта мерзкую обкусанную трубку. — Ведь вам не расквитаться...

— Вернись в Россию!.. — возопил "Счастливчик", — Христом Богом молю... Без тебя пропадаю...

— Увы, не имею гарантий. Не хочу идти тернистым путем Гусинского, — и скрылся, как призрак белой ночи.