Газета Завтра 502 (27 2003)

Поковыряв вилкой грибы (к ним, как и к братьям нашим меньшим, он, видимо, имел пристрастие), после умеренной паузы, в ожидании возможных с моей стороны уточнений, Сергей спросил, какое качество в людях кажется мне самым скверным?

— Стяжательство и алчность.— Мне даже не потребовалось времени на размышление.— Еще Фламель-философ говорил, что большая часть прегрешений ведет начало от жажды золота, которая прет к нам из донной слизи преисподней, и что алчность — корень всякого греха. Ведь жажда денег относится к разряду тех окаянных вещей, которые способны доставлять человеку как непомерную радость, так и огромное горе, что, как известно, в равной мере ослабляет разум.

Выслушав меня с большим вниманием, Сергей полюбопытствовал, что я, Евграф Мальчик, думаю о времени? Вообще о времени?

Мысленно я послал его далеко — к инвалиду Хокингу, а вслух сказал, что не могу судить о природе этого предмета, так как недостаточно осведомлен о Божественном замысле, но могу изъявить свое к нему (времени) сугубо личное отношение.

— Довольно и отношения,— милостиво согласился Абарбарчук-Курехин.

— Время — это такая медленная пуля.— Сказалось чисто по наитию.— А вообще мне нравится, как просто и легко смотрел на то, что мы здесь называем временем, античный мир. Он не думал о свернутом, как свиток, небе, не думал о конце истории, не представлял его и потому не ждал. Античный мир помнил прошлое, жил настоящим и мало заботился о будущем, поскольку считал будущее как бы уже состоявшимся. — Я отправил в рот кусок протомленного в горшочке мяса, вполне, надо сказать, приличного.

— Отсюда беспредельное доверие оракулу Аполлона Пифийского. Ведь пифия прорицала будущее, как уже случившееся — оно уже есть, просто лежит за горизонтом, будто ионийский берег, просто человеку его пока не видно. Отсюда и тяга у людей античности жить настоящим, сознавая, что самый интересный человек — тот, с кем я говорю сейчас, а самое важное событие в жизни — то, что происходит со мной в данную минуту.

Из этого наблюдения — о пифиях, прозревающих будущее во всю его длину так, будто оно всего лишь невидимая часть прошлого, — можно было бы сделать интересные выводы относительно способов манифестации "тонкого" мира в пределах мира "толстого", но в данную минуту у меня почему-то отсутствовало всякое желание этим заниматься. Посему, полностью согласуясь с античным отношением ко времени, никаких выводов я делать не стал.

— И что?— поинтересовался Курехин.— Стяжательство там было не в чести?

— И да, и нет,— сознался я.— Вырождаясь, люди и цивилизации теряют способность к величию бескорыстного порыва и становятся меркантильными. При этом они всегда подчеркивают свое внешнее великолепие и богатство, как бы говоря, что если бы дела их шли из рук вон плохо, разве им было бы настолько хорошо — им, таким великолепным и богатым? Античность тут, увы, не исключение.

Подавальщица с лицом товарища, лицом лесбиянки, что, впрочем, основные клиенты-дальнобойщики — вряд ли способны были распознать, принесла Курехину бутылку минеральной воды и стакан.

— Вы правы,— сказал Сергей, за время моих рассуждений практически разделавшийся с погребенной в грибах индейкой.— Но дело не только и не столько в корыстолюбии — в конце концов, деньги можно зарабатывать и для того, чтобы иметь возможность бескорыстно жить внутри культуры, где, собственно, нам самое место. Ведь культура — это то, что придает жизни смысл. Культура — это когда человек добровольно делает что-то задаром ради того, что, в общем, не совсем осознает и что смысла, как это ни странно, совершенно лишено. Однако о стяжательстве... Дело в том, что философия чистогана обманывает природу человека и, передергивая карты, производит подмену желаемого. А вот за это уже бьют. В меркантильном мире, где мерилом успеха становятся деньги, и все имеет свою цену, человек, желающий утром получать на стол вазу с фруктами, а вечером — любовь женщины, сначала должен раздобыть к этому средства. Но во всякой вещи рано или поздно заводятся черви. Постепенно деньги, этот промежуточный агент, выполняющий функцию поставщика удовольствий, узурпирует свойство быть желаемым и сам незаконно становится предметом вожделения. Утоление жажды денег теперь — такая же потребность, как собственно утоление жажды.— Наглядно иллюстрируя свои слова, Курехин налил в стакан минеральной воды и тут же отпил половину.— То есть деньги превращаются в источник чистого наслаждения. Но именно этот путь — путь следования принципам чистого наслаждения — по преимуществу и является для человека самым роковым и гибельным.

— И что вы предлагаете?— решил я выяснить, к чему он клонит.

— Мне не хотелось бы оставлять порок безнаказанным. Знаете, в свое время шарлатанов лже-алхимиков, одолеваемых жаждой наживы, вешали на золоченых виселицах. Это живописно и правильно. Мне кажется, в назидание миру самый меркантильный человечник должен быть разрушен.

— Какими средствами?