Газета Завтра 763 (27 2008)

В марте 2006 года премьерой "Захудалый род" по Лескову, сыгранной в Центре имени Мейерхольда, "Студия театрального искусства" Женовача заявила о своем существовании. А с марта этого года она стала работать в отреставрированном для нее здании на улице Станиславского, ставшим Домом ее насельникам. Художник Женовача Александр Боровский явил себя здесь талантливым художником интерьера. Как всегда лаконичный, Боровский сумел подчеркнуть выгодные особенности не только старого дома на Таганке, но и Театра, что обосновался в его стенах. В отделке — лишь природные вещи, облагороженные рукой человека. Кирпич, железо, дерево, керамика, кожа. А как все это ласкает глаз! Как гармонично ощущает себя зритель до, во время и в антрактах спектакля! Как органично все это оттеняет те взгляды, что провозглашает Театр!

На последнюю премьеру Женовача "Битва жизни", поставленную по рождественской повести Чарльза Диккенса, я попала ненароком. Один из моих поклонников (не женских стАтей — увы, всё проходит! — а статЕй) во второй половине дня позвонил мне и объявил, что сегодня вечером я иду в театр. Мой смущенный отказ был отвергнут резонным ответом, что это — к Женовачу, в его новый театр, на премьеру. Возразить было нечего, и слава Богу.

Диккенс по многим причинам должен быть близок Женовачу. Начать с того, что писатель был пристрастен к театру, народным представлениям. В конце жизни он с удовольствием и весьма искусно читал свои сочинения широкой публике, заставляя ее и плакать, и смеяться. Оттого так живы и театральны, в лучшем смысле этого слова, характеры героев Диккенса. Близки позиции режиссера и писателя также по такому вопросу, как дидактика. Не зря о Диккенсе писали (и немало!) специалисты в области педагогики и философы-моралисты. Да и для такого страстного поборника воспитательской миссии литературы, каким был Лев Толстой, Диккенс, по его словам, "имел очень большое влияние, любимый был писатель". Не в последнюю очередь за "нравственное отношение писателя к предмету". Недаром Толстой, не слишком часто хваливший своих собратьев по перу, заявил: "Просейте мировую прозу, останется Диккенс…" У Женовача склонность к дидактике тоже весьма прозрачна. Причем направлена она в обе стороны: внутрь — воспитывая и возвышая актеров, и вовне — желая воздействовать на нравственность публики. Наконец, сближает английского классика и нашего режиссера то, что сегодняшняя Москва во многом сходна с Лондоном времен Диккенса. Та же резкость бытовых и социальных контрастов, кричащая пестрота красок, фантасмагория форм, жажда наживы. Философ, экономист и публицист Джон Стюарт Милль в книге "О свободе" (1859), поминая Диккенса, буквально вопиет к своим современникам том, о чем пытаемся докричаться и мы: "Остановитесь, одумайтесь! Знаете ли, куда вы идете? Посмотрите — душа убывает!"

Воспрепятствовать убыванию души, как мне кажется, и стало одной из главных задач Женовача, когда он решился поставить святочную сказку Диккенса. Сказку с непременно счастливым концом, которая доступна самой широкой аудитории, где Диккенс — Творец им созданного мира — предстает перед нами и сентиментальным рассказчиком, и трезвым реалистом, и необузданным фантазером. В святочной сказке отрицательных персонажей обычно нет. В ней царит любовь. Даже когда ее герои вышвырнуты "вверх тормашками в мир поиграть в чехарду с его напастями" Главное — чтобы ее "поучительность" дошла по назначению, заставила внимающих ей людей задуматься, подвигла их к желанию стать чище и лучше в той "битве жизни", которая выпала им на долю.

Женовач любит работать с авторским текстом. В данном спектакле ему надо, чтобы слово автора воспринималось в своей первозданности, а происходящее на сцене было как бы ожившей его иллюстрацией. Для этого он не только вводит в число действующих лиц Сочинителя, но и вручает каждому артисту распечатку роли, которую те вначале читают, как примерные школяры, иногда даже с поднятием перста вверх, как бы указывая на ту высшую силу, которая их сотворила. Но, постепенно вживаясь в роль, сродняясь со своими героями, актеры начинают забывать о том, что они — всего лишь иллюстраторы авторского текста, и, как в жизни, начинают говорить "от себя".