Газета Завтра 817 (81 2009)

Но пока у себя дома Иствуд хранит традиции старой доброй Америки, российский режиссёр устремляется в глубь веков нашей страны. Обличать пороки которой считает себя призванным свыше. После того, как Православная церковь одобрила "Остров", Лунгин решил, что ему всё дозволено. И тут же доказал, что вопросы религии для него - что бирюльки на Сорочинской ярмарке. Что он не просто ничего не смыслит в православной культуре, но и допускает показ вещей, от которых верующий человек воистину содрогнётся. А неверующий и вовсе будет утомлён "христианской символикой". В картине есть эпизод, где русский отряд сражается с поляками, битва происходит на мосту. Один из героев бросается вниз и рубит балки. Еще один удар топором - и мост рухнет. Но вдруг блаженная девочка (символизирующая собой Святую Русь) пускает по воде икону Божией Матери. Образ подплывает к столбу, касается его - от этого "чуда" и происходит обвал: поляки россыпью падают в воду, сражение закончено, русские победили. Эта сцена, пародирующая явление русских икон Богородицы, приплывших по воде, непереносима для православных.

Еще один перл - строительство Иоанном нового Иерусалима, в котором есть только вход, а выход отсутствует. Именно в эти ворота в случае Страшного суда должен войти Христос, чтобы уже никуда не выйти. Остаться с Иоанном "спасаться" во дворце на веки вечные. Сильный до идиотичности драматический ход.

Столь же жутким выглядит эпизод, в котором Скуратов требует, чтобы монахи выдали ему тело убиенного им митрополита Филиппа. Согласно историческим фактам, Филипп был спокойно погребён на монастырской земле, и спустя годы его мощи были прославлены Православной церковью. Однако Лунгин вводит в картину чудовищный, спекулятивный "момент истины": монахи отказывают опричникам и вместе с телом мученика сгорают заживо в деревянной часовне. Нарочито картинно падает наземь колокольня с крестом. Режиссёр попросту отказывает святому в последующем прославлении - вместо мощей остаётся лишь пепел. После таких выплесков "духовности" от Лунгина можно ожидать, что в своём следующем фильме он осмелится показать зрителям, как нарисованный на компьютере Святой дух сходит в алтаре на хлеб и вино во время литургии. С него станется. И нельзя не вспомнить слова Жана-Люка Годара: "Стоит один раз увидеть, как этот самый русский, Лунгин, поедает свой утренний йогурт в каннской кафешке, чтобы удостовериться: перед нами прохвост".

Режиссёрские амбиции ведут автора еще дальше. В ряде сцен он "играет" с фильмом Эйзенштейна, выворачивая наизнанку знаковые эпизоды советского киношедевра. Но профиль Петра Мамонова, увы, - не профиль Николая Черкасова, который жил в иную эпоху и не опускался до еретических подражаний компьютерному Горлуму.

***

Интерес к русской истории не спадает. И, конечно, фильм Лунгина будет востребован, хотя едва ли останется в Вечности. Что же касается "продвинутой" молодёжи и эстетов, питающихся авангардом, то они пойдут на "Царя" исключительно ради исполнителя главной роли. Его зовут Пётр Николаевич Мамонов. Неистовый танцор, "русская галлюцинация", фанатик биоэнергетики, плюшевых диванов и Герцена, главный человек в "Звуках Му". В той московской группе, которую даже как-то неловко называть легендарной, любой эпитет будет лишь принижением. Повзрослев и одумавшись, назвав свой прежний образ жизни "скотоподобным", "Николаич" принялся открещиваться от рока. Это путь многих. И это верный путь, "война - дело молодых".

Человек, как принято говорить, сложной судьбы, Мамонов всегда выбирал для реализации своего дикого дара самые опасные и кривые трассы. Не стал исключением и его медленный дрифт в большое кино.

Все помнят, что впервые Мамонов явил себя на экране в "Игле" Нугманова. Милый студенческий капустник, лёгкий молодёжный боевичок-пустячок. Народ валил на "Иглу" валом (успешнее, кажется, прокатывалась лишь "Интердевочка"), но вовсе не по причине особых красот киноязыка, а из-за народного героя, "чемпиона СССР по карате" Виктора Цоя и, конечно, для комплекта, "Пети - отца родного". Подобные "Игле" буфф-гиньоли легко могли бы вылиться в серию, даже традицию, но гибель Цоя пресекла её в зародыше. Тем временем Петра заметил Павел Лунгин. Так начался "Такси-блюз". И всё, что это повлекло за собой.

В 1990-м нам довелось побывать на предпремьерном шоу-показе ленты. На этой церемонии никто особо не церемонился. Пётр Николаевич, вращая глазами и аккомпанируя себе на акустике, орал про помоечную Наташу и странную встречу с лесным лосём. Кворум, на три четверти состоявший из пёстрых попугайчиков-панков, неистовствовал. Вся вакханалия закончилась хоровым исполнением "Мусорного ветра", хита группы, ещё недавно стыдливо обозначавшейся как "Крем". Наступали последние времена, и каждый спешил урвать своё. Про кино здесь никто и не вспоминал, кино было приправой к более жарким аттракционам.