Газета Завтра 870 (29 2010)

      В МОЛОДОСТИ я был большим поклонником мирового кинематографа. Можно сказать, мы воспитывались на этих удивительно гуманных фильмах. А какие актёры: молодая Ингрид Бергман, Хэмфри Богарт, Джеймс Кэгни. А потом пошла Италия — неореализм: де Сика, Висконти. Когда я с некоторыми из них познакомился на фестивалях, то убедился, что не зря смотрел их фильмы — потрясающие люди. А потом пошли французы — Ив Монтан, Жерар Филипп. Филипп мне так же близок, как и Олег Стриженов.

     Я — славянофил аксаковско-хомяковского плана. Любителей щи хлебать лаптями никогда не любил, и они меня не принимали. Таким я обычно говорю: "Сломайте для начала Успенский собор в московском Кремле, раз его построил итальянец Фиораванти". Моя первая жена, болгарка, открывала мне Запад. И это было важно и полезно, ничего плохого в этом нет. Но я не стал от этого западником. И не запал на перестроечные сосиски.

      НА ВТОРОМ КУРСЕ я тяжело заболел, получил освобождение от воинской повинности и сразу перевёлся на вечернее отделение. Вскоре после этого Виктор Васильевич Филатов, преподававший технику живописи и реставрации, предложил мне место ученика во Всероссийском реставрационном центре. Я получил возможность непосредственного общения с русской иконой. Такая работа — лучшая возможность для проникновения в драгоценный мир древнерусской живописи. Это было словно путешествие в прошлое на машине времени. Иногда мне казалось, что я действительно нахожусь в мастерских иконописцев, вижу, как делается иконостас Благовещенского собора в Московском Кремле, слышу, как Феофан Грек даёт наставления молодому Андрею Рублеву.

      ТАРКОВСКИЙ нашёл меня в "Национале" и пригласил в консультанты на "Андрея Рублёва". Подошёл с одним знакомым художником: начинаю снимать фильм о Рублёве, хотел бы, чтобы вы были у меня в консультантах. Я ответил, что только-только закончил университет — не волшебник, только учусь. Тарковский сказал: "У вас такие педагоги, профессора, если надо будет, вы к ним обратитесь. Я про вас всё знаю, мне нужен единомышленник".

     Кстати, история с "Рублёвым" — идея принадлежала Василию Ливанову. Тарковский-то нечасто бывал в Третьяковке, а Вася, напротив, проучился десять лет в художественной школе. Он и предложил тему, но сценарий написали без него.

      НЫНЕШНЯЯ МОЯ МАСТЕРСКАЯ — на Пречистенке, во флигеле бывшей Поливановской гимназии.

     А первая была между тогдашней Метростроевской и Кропоткинской улицами, первый переулок от метро — Всеволожский.

      Сейчас кто бы мне дал мастерскую. Мне тогда было всего 26 лет, никаких званий. И не художник, искусствовед. Вучетич помог.

     Председатель райисполкома выделил вместо пункта для сдачи посуды. И озвучил только одну просьбу — чтобы никаких песен. Но… десять лет песни звучали на весь переулок.

     В этом моём "бункере" побывала практически вся Россия и весь мир — гостями были итальянцы и финны, американцы и французы.

     Кто-то даже предложил повесить доску: "Здесь не были Чехов, Достоевский и Толстой, все остальные были". И это была очень творческая среда. Это, безусловно, богема, но она делала культуру. Никаких грязных вещей не позволялось — о деньгах не говорили, скабрезные разговоры не вели. Однажды ко мне в мастерскую привели господина, который у нас сейчас фактически командует нашей культурой. Господин Жванецкий. Привёл его господин Рост, тоже один из "культурных" людей. Жванецкий сразу достал засаленные листочки, он по ним и сейчас читает. А у нас юмор — был высоко поставлен. Прочитал он пару пассажей — народ говорит: убирай бумажки и слушай, что дедушки говорят.

     В моей мастерской говорили о проблемах творчества, о литературе, тогда я уже начал общаться с Беловым и Распутиным, об истории. Подобные разговоры — самое главное в существовании среды. На мелочёвки не разменивались.

     В моём бункере часто снимались фильмы для общеобразовательного канала. О Сурикове, о Честнякове, например.

     Принимались и важные решения. Когда начали ломать стрелку между Кропоткинской и Метростроевской, где поставили чучело Энгельса, успели сломать только место под Энгельса. Это было подворье Лопухиных, там можно было сделать великолепный выставочный зал. Была безумная идея сломать белокаменные палаты, военные типографии девятнадцатого века. И мы стали воевать.

     Пришёл ко мне Сергей Чехов, племянник Антона Павловича, он занимался памятниками в Союзе Художников, поднял нас, и мы выстроили живую цепь. Потом послали телеграмму Брежневу, но не дали сломать палаты. Сейчас, наверное, устрой мы такую цепь — явно не досчитались бы бойцов — приехал бы ОМОН со всеми вытекающими последствиями. Но тогда отнеслись корректно, и мы сохранили строения.

     Важную роль играли встречи на вернисажах. Но они проходили не так, как сейчас, — не было такого, чтобы в зале стояли с рюмкой. Потом — да, выпивали, по возможностям — кто в ресторане, а кто и в мастерской. Фуршет не был главным элементом. Выставка — это событие! Мы ждали выставку, когда человек покажет, что он сделал. Обсуждали, спорили. Тогдашняя богема была с головой.