Газета Завтра 875 (34 2010)

Горбачевская "перестройка" с её кульминацией — "путчем" ГКЧП, во время которого в условиях дестабилизации конституционного строя произошла передача власти от одного центра силы (Горбачев) к другому (Ельцин), — являлась спецоперацией по рукотворному демонтажу СССР и разрушению базовых ценностных категорий и ключевых социально-государственных институтов советского общества. Этот демонтаж привел к деградации цивилизационного уклада населения на одной шестой части суши, при которой полноценное социокультурное и экономическое развитие населяющих Советский Союз народов стало невозможным.

     Союз Советских Социалистических Республик являлся социальным поектом, в котором многочисленные противоречия были зацементированы "скрепами", не дававшими распасться единому организму. Противоречия таились внутри этого организма, подобно раковым клеткам или штаммам вирусов: свойственные для любого сложно организованного общества, эти смертельно опасные культуры могут десятилетиями мирно дремать в изолированном состоянии — до тех пор, пока не оказываются активированы тем или иным способом.

     В нашем случае активация произошла через применение против Советского Союза так называемого "организационного оружия" — особого рода информационных и управленческих технологий "двойного назначения". Эти технологии заблокировали жизненно важные центры общественного организма и одновременно высвободили его деструктивные элементы. Оргоружие было применено против собственной страны ее высшим политическим руководством; разрушительные технологии использовались на протяжении нескольких перестроечных лет, а предварялись они несколькими "превентивными ударами", нанесенными еще раньше, в 50-70-х годах XX века.

     Какие противоречия пронзали советский социум и, будучи высвобожденными, взорвали его изнутри?

      ЧЕЛОВЕК БЕЗ НЕБА

     Первая группа противоречий была связана с фундаментальными перекосами советского учения о человеке, как оно выстраивалось с первых лет Советской власти. Постулатами жизни советского человека являлись материализм и атеизм, с отрицанием личного посмертного бессмертия души и вненаучных форм познания и объяснения реальности. Советский человек был экспериментально помещен в область "примата материального над духовным". Он мог, как Павка Корчагин, сражаться в "борьбе за освобождение человечества", но враги этого человечества мыслились им предельно вещественно: как голод, лишения, разруха и физические страдания, а самым дорогим у него была, по той же цитате Островского, его земная жизнь.

     Советская антропология оперировала парадоксальной версией Идеального, в которой аскетизм и служение праведника не подразумевали ни посмертного воздаяния и спасения, ни прижизненного почитания со стороны государственных институтов: даже великий герой мог в любой момент оказаться падшим "врагом народа". Советское Идеальное не предусматривало никакой связи с трансцендентным, с горним, с божественным. Сакральные категории едва ли мыслились в качестве потусторонних — всё, что было свято для советского человека, оказывалось объяснимым, земным и тленным. Ни советского аналога "Святой Руси", ни "погруженности в Вечность" в контексте такого Идеального не просматривалось. Даже главное достижение СССР, Победу 45-го, официальная пропаганда никогда не трактовала в метафизических или историософских терминах.