Ген Истины

Алсвейг смотрел на друга так, словно умел читать мысли.

– Я понимаю, – сказал он с грустной усмешкой. – Ничего, Томаш. Забудь. Пусть в твоей жизни все останется так, как было.

– А ты? – быстро спросил Гудерлинк.

– У меня есть дело, который могу выполнить только я. Мне придется исчезнуть на несколько дней. Если к тебе придут и будут задавать вопросы, скажи, что ты не знаешь, куда и зачем я уехал.

– Но ведь ты можешь потерять работу! Если ты нарушишь закон, тебя вычислят и снимут с электронного учета. Ты останешься без средств к существованию!

Журналист странно взглянул на него.

– Неважно. Совсем не важно, что будет потом, тем более что… Ладно. Прости, что я наговорил тебе таких непонятных и малоприятных вещей. Мне пора.

– Ты должен переодеться…

– Лучше не задерживаться. Придумаю что-нибудь по дороге. Счастливо!

Алсвейг повернулся и шагнул на тротуар. Мысли писателя понеслись вскачь. Ничего уже не будет в его жизни, как было. Ничего – ведь если Алсвейг уйдет, то он уйдет навсегда… Почему-то это не вызывало сомнений. Писатель схватил друга за рукав, уже не чувствуя влажности материи из-за того, что его собственные пальцы заледенели.

– Франк, я сделаю, что ты хочешь! Мне, конечно, трудно поверить во все это… Я имею в виду – вот так, сразу… Но ты не должен уезжать один!

Журналист остановился и улыбнулся с искренним облегчением.

– Спасибо. Томаш, мне… Нам нужно доставить сыворотку в Рим. Это должен был сделать папский нунций, но он убит. И люди, которые изготовили сыворотку, тоже мертвы. Один из них успел предупредить меня… неважно, как именно. Я оказался в лаборатории как раз тогда, когда ее громили люди из интеллектуальной полиции, мне еле удалось уйти – через задние дворы, через промышленные блоки… Вот почему я опоздал.

– Они знают, кто ты?

– Не думаю. Надеюсь, что нет. Но могут достаточно быстро выяснить. В любом случае, мы должны торопиться: сыворотка может храниться вне специальных камер только одни сутки. У нас уже осталось двадцать два часа. До Рима на рейсовом осмофлайере – восемь с промежуточными посадками. На поезде было бы пять, но он проходит под районами боевых действий. Некоторые станции и туннели сильно повреждены. Мы не можем рисковать.

Мир, скрытый медленно редеющей дождевой завесой, казался призрачным. Гудерлинк растерянно моргал. Он был писателем, фантазия являлась продолжением его обыденной жизни. Но то, о чем говорил Алсвейг, звучало настолько мрачно и неправдоподобно, что не походило даже на фантазию.

– Поехали ко мне, – сказал он. – Тебе нужно сменить одежду, мне – собраться. Это не займет много времени. Кстати, а почему сыворотку нужно доставить именно папе? Почему ею не может воспользоваться кто-то из вашей… эээ… конфессии? Папа ведь и так считается святым? И потом, его возраст…

Алсвейг поморщился.

– Насколько мне известно, у папы гена Истины не обнаружено. Его святость – чисто человеческого свойства. Но без его дозволения мы вряд ли смогли бы добраться до мощей, они неплохо охраняются. К тому же, Ватикан финансировал все наши исследования, без этих вливаний мы бы искали ген Истины в условиях деревенского коровника. Главный пункт договора – первым человеком, которому введут сыворотку, должен быть именно Папа. Беда в том, что мы не успели поставить производство на поток, а все исследовательские материалы пришлось срочно уничтожить. Это единственная порция, и другой еще долго не удастся получить. Может быть, даже никогда, если наша с тобой миссия провалится… Но если все выйдет как надо, католики во всем разберутся и возьмут дальнейшие исследования под свой контроль. В том положении, в каком находится сейчас наш орден, боюсь, мы уже не можем ни на что претендовать. Да и какая разница, кто сделает это, если в результате в мир вернется Истина!.. Кажется, дождь заканчивается. Не стоит задерживаться, идем!

***

По дороге в осмопорт Гудерлинк удивлялся себе. Только Алсвейг мог вот так запросто сорвать его с места и заставить ехать куда-то в предверии надвигающейся ночи! Впрочем, и Франку это в последнее время не удавалось, а уж причина, по которой такое все-таки случилось, была бредовей некуда. Гудерлинк смотрел на огни, мелькающие сквозь матовое стекло подземной капсулы, и внутренне содрогался. Еще час-полтора – и там, наверху, совсем стемнеет. Хорошо, что они не увидят этого!

Хотя всю ночь напролет города бывали расцвечены электричеством и неоном, люди боялись ночи, как встарь, в пещерные времена. Почему-то самое неприятное и страшное случалось по ночам: кто-то мучительно умирал, что-то взрывалось и горело, невидимо крался по улицам новый, неизвестный недуг, где-то ходила ходуном под ногами земля, разверзаясь трещинами и поглощая целые кварталы мегаполисов… Люди узнавали об этом по утрам – поэтому каждого утра боялись тоже…