Генерал Иван Георгиевич Эрдели. Страницы истории Белого движения на Юге России

«Ты не думай, что я хвастаюсь, но правда, наши походы и бои в кольце большевиков, без сочувствия населения с крохотными средствами, со всевозможными препятствиями, без железных дорог и [против] во много-много раз превосходившего нас врага. Эти походы и бои – такая страница исключительная, что второй такой не найдешь. А сколько брожений, сильно слабых духом, сколько убитых, раненых, больных, сколько невзгод, холода, вшей, отчаянных положений – а все-таки стоим, держимся, закалились. <…> Если Господь даст благополучно закончить эту эпопею, то уж действительно [можно] будет честно и горделиво вспомнить минувшее» (20.05.1918)[199].

Но существует объективный контекст, то есть запечатленные в тексте факты, которые позволяют сделать иные умозаключения, помимо оценок и намерений автора.

28 февраля 1919 года, находясь в Порт-Петровске, Эрдели записал: «В прошлом году в это время было уже прекрасно, затем между 15–23 марта был снег, мороз, холод, а потом опять прекрасно»[200]. То есть основная часть 1-го Кубанского похода прошла при отличной погоде. Но в историю он вошел под именем Ледяного похода, на что повлияла имевшаяся с самого начала цель героизации Добровольческого движения.

Вожди Белого движения на Юге России представлены в этих дневниках не застывшими бронзовыми фигурами, а живыми людьми, с которыми Иван Георгиевич общался, и не всегда обе стороны оставались довольны друг другом, случались разногласия и недоразумения. И запись в дневнике Эрдели отражала то, что чувствовал он в тот день, не боясь разрушить еще неродившийся миф.

Смерть Корнилова, запечатленная уже на первых страницах дневника, помешала Эрдели дать ему полноценный прижизненный портрет. Но в дневник успела попасть запись о том, что присутствие в движении Корнилова вызывало у кубанцев настороженность. И это не случайно. Туманные события корниловского мятежа скомпрометировали всех замешанных в них. По оценке одного из офицеров, путч углубил раскол общества и ухудшил и без того тяжелое положение офицеров, которое только-только начало выправляться: «Мы пережили шесть месяцев и во многих случаях завоевывали доверие своих солдат, часто нам даже удавалось работать совместно с комитетами, извлекая из них все лучшее и подавляя худшее. А теперь вся эта ценная почва утрачена… мы утратили… доверие [солдат] и зависим от их непредсказуемого настроения»[201]. Учрежденные в сентябре комитеты борьбы с контрреволюцией[202], то есть с выступлениями наподобие корниловского, стали новым витком вовлечения населения страны в политическую активность.

Именно Корнилов к концу 1917 года был наиболее одиозной фигурой, одинаково неприемлемой для аристократии, офицерства и солдат. Его легендарный побег из немецкого плена стал уже для общества, пережившего революцию, древней историей. Солдатам его имя напоминало о развернутой прессой антикорниловской истерии осени 1917 года. Они помнили, что он выступал за введение смертной казни в отношении тех воинских преступлений, в которых мог быть обвинен практически каждый из них[203]. В свете этой оценки фигура Корнилова выглядит как неудачная для привлечения в армию широких масс[204].

Конечно, не только репутация вождей зарождающегося движения, но и общая усталость от войны сказалась на том, что осенью 1917 года на их зов откликнулось только 3–4 тысячи офицеров из 250-тысячного корпуса[205]. Судя по дневниковым записям офицеров, ехавших на Юг России, они ехали не к Корнилову или Алексееву, они уезжали от большевиков.

Сбор офицеров на Юге не был заранее продуманной акцией. По-видимому, все делалось спонтанно, в надежде, что большевики сами собой куда-то сгинут. Юг нужен был, чтобы выиграть время. Генерал сообщал в дневнике, что на совещании 17 марта Корнилов решил двигать свои отряды к Черному морю, чтобы там их распустить. Подобный исход признавал единственно возможным и сам Эрдели. Против роспуска армии он не возражал, только видел это по-иному: