Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты

Я хожу на окраину эту,где теплушки дымят в тупиках,где дороги прохожему нету,только шпалы да рельсов река! Где курятся путейские будкии сугробы от масла черны,где завод прекратился, как будто,и пора бы вкусить тишины.

(Павлов 1987,118)

В результате границы города, завода и цеха становятся слабо различимы и взаимопрозрачны:

На главной улице заводаЗагадочный для всех,Наш трудный цех,Горячий цех,Сталелитейный цех.

(Терентьев 1980,92)

Они неразличимы и пространственно, и ментально:

Город мой, возвышаясь огромно,Смотрит вдаль широко и светло.И ложится румянец от доменНа его трудовое чело.Наречен он трудягой отроду.И такую здесь честь сберегли.От любого подъезда к заводуИ тропинки, И думы легли.И под небом уральским недаром,Поднимаясь во всю красоту,Он суровость обрел – сталевараИ рабочую взял прямоту…

(Богданов 1997,182)

Социально и профессионально окрашенная фигура аллегорического великана в сочетании с усекновением характеристик жилого пространства до слова подъезд, которое (даже в сравнении с бытовкой, времянкой или теплушкой) уже не несет в себе никаких признаков и значений дома или даже просто жилья, а, напротив, как бы означает часть улицы – становится, наконец, исчерпывающим воплощением представления о городе как о заводе, выступающем теперь несомненным центром нового мироустройства.

Тем не менее, предельное нагнетание «явственно» проступившего смысла требует, как ни странно, вполне традиционных критериев:

…Все стало явственноИ зримо, Как страж,Стоят на берегах Дворцы —Завода побратимы.

(Люгарин 1981,87)

Поскольку дворец и есть именно дом, то сравнение, провоцирующее амбивалентность понятий, имеет своим фокусом эту единственно подлинную доминанту жизни. Завод же, оказавшись в функции такой доминанты как бы на чужом месте, неизбежно начинает мимикрировать:

Я под крышей цеховой, как дома,Здесь моя любимая семья…Ползавода у меня знакомых,Ползавода у меня – друзья!

(Белоногов 1961,26)

Однако пары дома: знакомых и друзья: семья малоубедительны не только как рифмы, но в силу того, что представление о семье и доме не исчерпывается выступающими в функции рифм понятиями. Существенно более удачно идея семейного родства реализована в попытке выстроить генерации новых поколений горожан от «парня с ферросплавного»:

Среди улиц у меня есть главная,Я по ней ходила в институт,И давно ли парень с ферросплавногоНа пути мне повстречался тут.А теперь шагает по-смешномуНаш малыш в аллейках молодых,Целый город у него знакомых,Целый город у него родных.

(Горская 1961,73)

Главная улица города – проспект Ленина, – к которой все другие улицы «спешат», «как для доклада» (Ховив 1961,12), упираясь прямо в проходную ЧТЗ, оказывается стержнем будущей судьбы новых поколений:

Вместе с батей и с матерью вместеПрямо в центре – не где-то с обочины —Прохожу проходную я тесную,Надеваю спецовку рабочую…

(Кашин 1980,62)

с тем, чтобы и следующие поколения могли сказать:

Но от старенькой спецовки,но от орденов степенныхпробивается отцовскийзапах домен и мартенов.

(Дышаленкова 1981,81)

Город-завод имитирует не только семейно-родовую идею дома, но и саму его пространственную структуру с печью в качестве жизненного начала начал:

Начинается день перекличкой друзей.Рано утром торжественный, внятный,Тишину прорезает гудок ЧТЗ,Отзывается трубопрокатный.Начинается день в развороте работ,В звоне стали, в строительном громе,Начинается день повседневных заботУ станков, у мартенов, у домен.

(Ховив 1954,84)