Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

Обновлённая семейная жизнь, в которой теперь не осталось недомолвок, представляется Георгию безоблачной. Его письмо от 17 сентября полно оптимизма: «Долгие месяцы ожидал я твоего возрождения, возрождения нашей божественной любви! Счастлив, что, наконец, дождался. Пусть никогда больше не вернётся прошлое! Устраивай новое гнездо с моей любимой библиотекой — это полностью соответствует характеру нашей любви». Действительно, книги, всегда игравшие в их жизни столь важную роль, стали помощниками и в эти трудные дни. Именно в них, а не в обычаях «простых людей» искали они ответы на извечный конфликт, столь часто возникающий в семейной жизни. В брошюре Сикорского Георгий старательно подчеркнул слова о том, что вред нравственных страданий «устраняется этической практикой и верой в нравственные идеалы», что именно идеалы и вера в лучшее будущее являются «истинным целительным средством», и поделился с Любой своим выводом: «Пережитые нравственные страдания, оставившие в нас глубокие следы, особенно в твоей поэтической натуре, надо старательно излечивать»^{35}.

В двадцатых числах сентября переписка постепенно возвращается в прежнее русло, домашние новости начинают перемежаться сообщениями о политических событиях. А политическая ситуация в Болгарии день ото дня обострялась. «Из-за происходящих событий в стране объявлено военное положение», — сообщила Люба 22 сентября. Она имела в виду массированное наступление войск Антанты на Салоникском фронте. Болгарская армия после недолгого сопротивления не выдержала натиска и покатилась назад. Озлобленные солдаты, брошенные на произвол судьбы, захватили штаб-квартиру действующей армии и двинулись на столицу с кличем «На штык виновников погрома!» По Софии поползли слухи о том, что число повстанцев с каждым днём растёт, что они избрали солдатские комитеты и организуются в колонны. Повстанцев уже окрестили большевиками.

Чтобы нейтрализовать вооружённую стихию и начать переговоры с Антантой о перемирии, царь приказал освободить из тюрьмы Александра Стамболийского и Райко Даскалова и направить их к бунтующим солдатам. Подоплёка этого вынужденного шага была очевидной. Наивная вера в грядущее благоденствие простого трудового человека в идеальном крестьянском государстве, которой были пронизаны речи Стамболийского, завербовала в число его поклонников сотни тысяч сельских жителей, а ведь именно крестьяне составляли подавляющее большинство солдатской массы. Их покоряло в нём буквально всё — простота и искренность, прямота и смелость, мощная фигура, зычный голос.

Димитрову была хорошо знакома социально-политическая программа БЗНС, фактически сформулированная Стамболийским в книге «Политические партии или сословные организации?», вышедшей в 1909 году. Уже в публицистически заострённом названии была выражена суть идеологии союза. Партии, по утверждению Стамболийского, «превращаются в сборища, вредные для новой жизни», люди должны их покинуть и составить свои сословные организации на базе единства материальных интересов, что приведёт к естественному обновлению общества. В таком случае основой общественного устройства Болгарии станет крестьянское сословие — самое многочисленное и самое здоровое нравственно и физически, а экономика будет опираться на мелкую частную собственность и кооперацию. Труд должен быть провозглашён верховным принципом в новом государстве, в котором не будет классового неравенства и классовой борьбы, не будет миллионеров и паразитов, а будут только люди, живущие своим трудом. В концепции самостоятельной крестьянской власти Стамболийский отводил наёмным рабочим, не обладающим никакой собственностью, второстепенную роль. Он не считал их силой, способной переустроить жизнь страны на справедливых началах. Город виделся идеологам БЗНС скопищем зла, где обитают богачи, ростовщики и другие эксплуататоры, грабящие деревню.

Георгий Димитров, как и всё партийное руководство, скептически относился к сословной идеологии и политической программе Земледельческого союза. Тесняки считали лидеров союза мелкобуржуазными политическими деятелями, далёкими от марксистского понимания общественного развития. И хотя нередко позиции тесных социалистов и земледельцев по отношению к монархии и войне, национальному вопросу и другим темам совпадали или были близки, ни те, ни другие не могли решиться на полноценное политическое сотрудничество.

«Я лично знаю очень хорошо незабвенного Стамболийского, — скажет Георгий Димитров много лет спустя в речи на съезде БЗНС. — Я сидел долгое время вместе с ним во время Первой мировой войны в Центральной тюрьме, куда мы были брошены, — он вместе с другими деятелями Земледельческого союза — и я с моими политическими друзьями — тесными социалистами, потому что мы были против антинародной политики Фердинанда»^{36}. Возможно, маршруты их прогулок в тюремном дворе пересекались и совпадали. А о чём могли разговаривать два политических деятеля, как не о текущей политике?..