Гиляровский

Я вижу даль твою, Россия,Слежу грядущее твое,Все те же нивы золотые,Все тот же лес, зверей жилье.Пространства также все огромны,Богатств на миллион веков.Дымят в стенах бескрайних домны.Полоски рельсовых оковСверкают в просеках сосновыхИ сетью покрывают дол,

И городов десятки новых,И тысячи станиц и сел.Пески немые ТуркестанаПокрыты зеленью давно,Их с мрачной джунглей ИндостанаСвязало новое звено.Покой и мир. Границ казенныхНе ведает аэроплан,По радио нет отдаленных,Неведомых и чуждых стран.На грани безвоздушной зоны

При солнце и в тумане мглыЛетят крылатые вагоныИ одиночные орлы.То там, то здесь дымят гиганты,Солончаки рвут трактора,Изобретатели — таланты,Еще незнамые вчера,Сегодня украшают сферы,Рвут стратостаты стратосферы…А под Москвою — в путь подземный

Незримо шествует метро…

Впрочем, если знать, как именно Владимир Алексеевич писал теперь стихи, ирония сразу исчезнет. Владимир Лидин вспоминал: «Почти утратив зрение, страдая жестокой бессонницей, Гиляровский ночами писал стихи. Он складывал бумагу так, что она становилась как бы гофрированной, постепенно развертывал в темноте и нащупывал очередную складочку, чтобы наносимая на ощупь строчка не наехала на строчку».

Это был пусть и бессмысленный, но все же подвиг.

А так хотелось вернуть молодость! Наш герой жаловался своему хорошему знакомому, А. Зуеву: «Друг мой дорогой, пишу карандашом и чуть разбираю, что написал: за время болезни очень ослаб и зрение вместе ослабло. Голова еще усталая, но уже „отважная мысль колобродит“, — тянет меня к самой моей любимой книге „Мои скитания“. Там и Москвы не мало, а главное — степи табунные между Доном и Волгой, дававшие лучшую верховую лошадь и всю кавалерию.

Теперь там гиганты-заводы, тракторы шумят по солончакам, а табунов таких уже нет. Сейчас — май, лучшее время степи; табуны еще недавно черными точками кое-где мелькали по снеговой дали беспредельной — а в мае они разбивались на косяки от 10 до 20—30 голов в одномастные косяки маток с жеребятами и под управлением своего «султана» — косячного жеребца — носились по степи, как цветные клумбы.

Скоро ничего от степной старины не останется, из того, что я когда-то здесь переживал и вспоминаю, как дни моей юности.

Останется только — белая под снегом зимой и зеленая теперь — цепь курганов, указывающая прямой путь с востока на запад — скифов, их теперь уже не расцветят разноцветные косяки. Их нет.

И вот сейчас в моей голове роятся степные картины, и я их понемногу собираю для «Моих скитаний». Дам в них для степных колхозов кой-какие указания для сохранения степной верховой лошади, необходимой для кавалерии. Больше всего боюсь, что какой-нибудь поклонник рысака вздумает «улучшить» верховую лошадь рысакам и этим ее окончательно испортит.

Пока она немного отложена, но книга будет еще интереснее, чем была. Я живу ею!»

А затем признавался: «Вот сейчас ясный, светлый день, два часа, а я все-таки вижу все в тумане. Принесли газету, но буду читать только заглавия, буквы мне не ясны. Какая жалость, что не могу проехать на метро! А ведь я был в первой шахте в первые дни ее работы, но меня оттуда сторож выгнал. А все-таки я был первый из литераторов!»

Не был, не был он, конечно, первым литератором. Но как хотел! И свято верил в то, что был. А как иначе? Что же — жизнь не удалась?

Шалишь! Был первым!

Он искренне любил Москву, любил Россию. Чувствовал, что расставание скоро. Пытался выразить свои чувства в стихах. Но, лишенные былого задора, былой иронии и озорства, его стихи оборачивались неудачными графоманскими опытами, где в одну кучу свалены и летчики, и радио, и нивы, и метрополитен.

Ужас в том, что он и сам осознавал это. Приговаривал:

— Набросал… А закончить не успел…

И понимал, что уже не успеет.

На время взбодрился, общаясь с друзьями. В первую очередь, конечно, с верным Н. Морозовым. Все чаще вспоминали прошлое.

— Помнишь, что такое империал? — спрашивал Гиляровский.

— Второй этаж конки, без крыши, там билет стоит три копейки вместо пятачка.

— Старина… — одобрительно тянул Владимир Алексеевич. Читал вслух фрагменты из своей поэмы «Азраил», написанной еще до революции. Чтение вскоре прекращалось:

— Фу! Устал. И тебе наскучил чтением.