Годы испытаний. Честь. Прорыв

– Отделение, – строго и резко начал опять Правдюк, – по пехоте противника!.. – Но тут же, не докончив команды, свирепым голосом заорал: – Та що вы дывитесь на них, як очумилы? Бейте их, матери вашей черт!.. Подопрыгора, не давай же им рассыпаться, дьявол их задави!

Никогда не слыхали бойцы такой команды от своего отделенного командира. Он всегда командовал предельно точно, по уставу и не позволял вольностей.

Подопрыгора не выдержал первоначального темпа стрельбы короткими очередями и дал вдруг такую продолжительную, захлебывающуюся очередь, что разом прикончил ленту. Правдюк, ругаясь, подполз к нему.

– Заило, товарищ сержант, а писля прорвалось, – пробовал оправдываться пулеметчик, вытаскивая пустую ленту и вставляя новую.

– Я вот тебе прорвусь! – погрозил Правдюк. – Стреляй короткими очередями, прицеливайся, а не поливай, як из пожарной кишки. Команду слухай!

Гитлеровцы, развернувшись в цепь, открыли частый огонь из автоматов. Приполз связной командира взвода, передал приказание: отделению оставаться на прежней огневой позиции.

Вскоре к месту, где лежал Полагута, подобрался на четвереньках лейтенант Миронов. Лицо разгоряченное, глаза блестят.

– Сержант Правдюк, – приказал он, – пошлите за патронами и гранатами к старшине роты! Видите сухое дерево? Там ротный патронный пункт. Только быстрее! Через тридцать минут контратака… Высотку с двумя березками видите?

– Вижу.

– Первая рота контратакует противника на высоте безымянной, а наш взвод поддерживает. Действуйте…

– Есть действовать, товарищ лейтенант.

Миронов обернулся и поманил Полагуту.

– Передайте команду сменить позиции на скат высоты… Видите желтое пятно?

Миронов лежа пристально наблюдал за безымянной высоткой, где находился сейчас противник, которого решил уничтожить контратакой его начальник, старший лейтенант Сизов – командир головной походной заставы. Он вспомнил, как неделю назад комбат Горобец на совещании командного состава полка выговаривал Сизову за беспомощность и несамостоятельность в работе. «Привыкли все делать с няньками…» И вот, как сейчас он, Сизов, уверенно действует. Обрушив на врага огонь, уничтожил его мотоциклистов-разведчиков и принял смелое решение перейти в контратаку и захватить высоту, с которой открывается прекрасный обзор местности. И к ней не так-то просто подойти противнику.

Миронов посмотрел в сторону опушки, где должна была сосредоточиться рота для контратаки. Там никого не было. «Где же они? Наверное, хорошо замаскировались», – подумал он.

И вдруг Миронов увидел, что к нему бежит какой-то боец. Наверно, от Сизова. Да, это был связной, но не от Сизова, а от комбата Горобца. Связной сообщил, что роте Сизова приказано отойти, взводу Миронова тоже, и чтобы больше ни одного выстрела.

– Это почему же? – удивился Миронов.

– Не могу знать, товарищ лейтенант. Комбат говорит, что Сизов за самовольную стрельбу пойдет под суд.

«Под суд? А ведь мои пулеметчики тоже вели огонь», – тревожно подумал Миронов.

– Так стреляли же в фашистов… Не в своих! – раздраженно крикнул он. – За что же под суд?

– Не могу знать, – снова повторил связной. – Приказ, говорят, такой из дивизии пришел: огня не открывать…

«Почему же комбат объявил нам, что это война? – подумал Миронов. – Зачем выдали боевые патроны, гранаты бойцам? И в нас же стреляли. Ранили Полагуту, Ягоденко. А в роте Сизова семь человек убито, шесть тяжело ранено и три легко… Неужели все это пограничная провокация?»

Глава третья

1

Взвод Миронова отходил поспешно, в беспорядке. Пулеметы разобрали на части: кто щит, кто станок, тело, бежали без оглядки, изредка падая, когда недалеко рвались мины или рядом ковыряли землю пули, будто предостерегая бегущих от опасности. И можно считать просто чудом, что взвод Миронова под таким огнем отделался только двумя легкоранеными.

Командир роты Аржанцев выходил из себя. Он ругался, грозил, суетясь на своем наблюдательном пункте. Казалось, он изобьет Миронова, когда тот явится. Так по крайней мере думали вызванные к Аржанцеву командиры взводов лейтенанты Дубров и Сорока.

Дуброву хотелось хотя бы чем-нибудь помочь Миронову. И он сказал нарочно громко, обращаясь к Сороке, чтобы слышал Аржанцев:

– Ты только погляди, под каким сильным обстрелом Миронов пробирается… и все пулеметы сохранил.

Аржанцев недовольно перебил его:

– А вам откуда это известно? Привыкли пустое болтать.

Но, увидев, что взвод Миронова действительно вынес из боя все пулеметы в целости, сердито добавил:

– Он лучше бы не пулеметы, а людей берег. Они под огнем противника бегут, точно ребятишки в войну играют.

Когда запыхавшийся и перепачканный землей Миронов предстал перед Аржанцевым и доложил, что он со своим взводом прибыл, тот гневно сказал:

– Прибывают, товарищ лейтенант, поезда на станцию… А по уставу надо докладывать: «явился». Это во-первых. А во-вторых, где ваши пуговицы на левом рукаве гимнастерки? – Миронов взглянул и удивился: оторвались сразу обе. – И в-третьих, извольте вытереть лоб… Он у вас в крови и грязи. Расшибли? Не удивительно: больно усердно земле-матушке кланялись…