Годы испытаний. Книга 1. Честь

Через двор, к клубу, заботливо поддерживая жену, прошагал Аржанцев. Прошло еще несколько человек из полка. Большинство с женами. Канашов вспомнил: сегодня суббота, все торопятся в полковой клуб, на вечер самодеятельности. Можно и ему уйти пораньше домой. Но домой не тянуло: жена — чужой человек. У него вконец испортились с ней отношения. Собственно, это ощущение одиночества пришло к Канашову вскоре после того, как они расписались. Сейчас, правда, это тягостное чувство скрашивала дочь. Она приехала к нему на Новый год. Очень скоро и у нее начались ссоры с мачехой. А с тех пор как вселилась в их квартиру семья Аржанцева, жизнь стала совсем невозможной.

Накануне Нового года в полк прибыл командир роты старший лейтенант Аржанцев с тремя детьми и беременной женой. Хозяйственники не торопились с его квартирным устройством. Семью Аржанцева приютил старший лейтенант Верть. У него была одна комната, а детей двое и жена ждала еще ребенка, но они решили — надо помочь товарищу. Аржанцев спал в ротной канцелярии. Но вскоре, когда жена родила, Аржанцев с виноватым видом явился к Канашову.

— Семья моя не может больше жить у Вертя… — И рассказал о своем тяжелом квартирном положении.

Командир полка вызвал помощника по снабжению и, с трудом сдерживая гнев, выслушал его сбивчивое объяснение. Помощнику он дал выговор, но надо было срочно решить вопрос. И Канашов приказал Аржанцеву занять одну из трех комнат собственной квартиры. Жена Канашова, Валерия Кузьминична, пришла в негодование и обрушила на голову супруга весь запас крепких слов. Она обвиняла его в издевательском отношении к семье, грозила уйти навсегда и после бурного объяснения перестала с ним разговаривать Тягостное молчание воцарилось надолго.

А через несколько дней семейная буря разразилась уже по новому поводу. Жена узнала, что муж отдал «непрошеным квартирантам» лучшую комнату с окном на юг, ибо считает, что новорожденному ребенку необходимо сухое, светлое помещение.

Встретив в коридоре улыбающегося Аржанцева, Канашов, нарочито насупив брови, бросил шутливо:

— Выжил, значит, начальство из кабинета и рад-радешенек? Ну, как живет молодое поколение? Голосок у него папашин, звонкий. Не иначе как командиром будет.

Аржанцев застенчиво улыбнулся. Из-за двери высунулось встревоженное лицо жены Аржанцева.

— Вы уж извините, Михаил Алексеевич: разбудил вас наш крикун…

— Хороший будильник!.. С ним веселее!..

Канашов вспомнил, как сегодня на кухне его жена раздраженно выговаривала жене Аржанцева. Она жаловалась, что ее, хозяйку (она подчеркнула это высокомерным тоном), вытеснили из кухни чужие кастрюли и пеленки. И бросила грубо через плечо:

— Пора бы вам унять ваших детей! Они мне скоро на голову сядут.

Жена Аржанцева ответила спокойно, что она согласна пользоваться плитой позже, и ушла.

Канашову было неприятно, что Валерия Кузьминична на каждом шагу подчеркивает перед этой простой женщиной свое «культурное превосходство», унижая ее. Он жалел жену Аржанцева: она так покорно и молчаливо сносила эти незаслуженные обиды. Канашов с горечью подумал, как он ошибся, когда слепо тянулся к этой женщине «из мира искусства», считая, что только она может дать настоящее семейное счастье. А счастье-то не у него, а у Аржанцева, несмотря на то, что там живут трудно, семья большая, денег не хватает, но как ладно живут! С какими сияющими глазами, будто только вчера поженились, встречает жена возвращающегося со службы мужа!

Руки ее, кажется, никогда не отдыхают. Она нянчит новорожденного, кормит ребят, моет пол, варит, жарит, шьет, штопает. Но, пожалуй, больше всего поразило Канашова, что этот занятой человек, когда речь зашла о новой, нашумевшей книге П. Павленко «На Востоке», сказала, что ей кое-что не нравится в этом романе. «Мы пять лет жили на Дальнем Востоке и знаем, как там трудно жить и служить. А у него там, в романе, чуть ли не рай».

Канашов невольно с неприязнью подумал о Валерии Кузьминичне. Вот она постоянно кичится своей «высокой культурой», а сама уже давно не читает ни книг, ни газет. Сегодня она подала ему теплый, противный на вкус чай в немытом стакане и, как бы объясняя свой недосмотр, раздраженно бросила:

— Стоит людям сделать добро, как они сядут на шею. Не дают мне ничего приготовить. Целый день плита занята. Вот побудешь голодный, тогда, может, поймешь, чего стоит твоя благотворительность…

Канашова это возмутило еще потому, что и раньше она не заботилась о нем. Он ушел, не позавтракав, с тяжелым сердцем.