Годы учения Вильгельма Мейстера

«Что там за звуки пред крыльцом?За гласы пред вратами?В высоком тереме моемРаздайся песнь пред нами!..»Король сказал, и паж бежит.Вернулся паж, король гласит:«Скорей впустите старца!» «Хвала вам, витязи, и честь,Вам, дамы, обожанья!..Как звезды в небе перечесть?

Кто знает их названья?Хоть взор манит сей рай чудес,Закройся взор, не время здесьВас праздно тешить, очи!» Седой певец глаза смежилИ в струны грянул живо,У смелых взор смелей горит,У жен поник стыдливо…Пленился царь его игройИ шлет за цепью золотой —Почтить певца седого.

«Златой мне цепи не давай.Награды сей не стою,Ее ты рыцарям отдайБесстрашным среди бою,Отдай ее своим дьякам,Прибавь к их прочим тяготамСие златое бремя!.. По божьей воле я поюКак птичка в поднебесье,

Не чая мзды за песнь свою —Мне песнь сама возмездье!Просил бы милости одной:Вели мне кубок золотойВином наполнить светлым!». Он кубок взял и осушилИ слово молвил с жаром:«Тот дом сам бог благословил,Где это — скудным даром!Свою вам милость он пошлиИ вас утешь на сей земли,

Как я утешен вами!»[17]

Когда певец, окончив, взял наполненный для него бокал и, с приветливой улыбкой оборотясь к своим благотворителям, осушил его, общество восторженно зашумело. Ему хлопали и желали, чтобы вино пошло на пользу ему, на укрепление его немощного старческого тела. Он спел еще несколько романсов, все более поднимая дух слушателей.

— Старик, знаешь ты мотив песенки «Плясать отправился пастух»? — крикнула Филина.

— Конечно, — ответил он, — если вы пожелаете исполнить ее, за мной дело не станет.

Филина поднялась и встала в позу. Старик заиграл мелодию, и она спела песню, которую мы не решаемся передать нашим читателям, боясь, как бы они не нашли ее тривиальной, а то и вовсе непристойной.

Тем временем компания все более веселела, а опорожнив бутылок вина, стала изрядно шумлива. Но у нашего Друга еще свежи были в памяти недобрые следствия такого разгула, и дабы пресечь это, он сунул в руку старику щедрую плату за труды, остальные добавили что-то от себя, после чего его отпустили отдохнуть, предвкушая на вечер повторное удовольствие от его мастерства.

Когда старик ушел, Вильгельм обратился к Филине:

— По правде говоря, в вашей любимой песенке я пе усматриваю ни поэтических, ни нравственных достоинств.

Однако же, если вы с той же наивностью и с тем же изяществом и своеобразием исполните когда-нибудь на театре нечто более благоприличное, всеобщее горячее одобрение вам обеспечено.

— Да, — отвечала Филина, — должно быть, приятно погреться об лед.

— А вообще, — продолжал Вильгельм, — этот старик может посрамить любого актера. Заметили вы, как правильно с точки зрения драматической подавал он свои романсы? В его пении было куда больше выразительности, нежели в наших неповоротливых персонажах на сцене; исполнение некоторых пьес можно скорее счесть за рассказ а в его музыкальных рассказах звучат живые человеческие чувства.

— Вы не правы! — возразил Лаэрт. — Я не считаю себя большим актером и певцом, но знаю одно: когда музыка управляет движениями тела, сообщая им жизнь и вместе с тем указывая такт, когда декламация и выражение заранее заданы мне композитором, я совсем не тот, каким бываю в прозаической драме, когда мне самому надо все это создавать, самому придумывать ритм декламации, с которого к тому же меня может сбить любой партнер.

— Мне ясно только, что старик устыдил нас в одном вопросе, и притом в вопросе кардинальном, — заявил Мелина. — Размер его талантов измеряется той пользой, которую он из них извлекает. Хотя нам вскоре, может быть, не на что будет пообедать, этот старик побуждает нас разделить с ним наш сегодняшний обед. Те деньги, на которые мы могли как-то устроиться, он выманивает у нас из кармана своей песенкой. Как видно, приятное дело — швыряться деньгами, вместо того чтобы обеспечить существование себе и другим.