Гоголь в Москве

Гоголь просит знакомых, находящихся в России, записывать мнения о «Мертвых душах» и сообщать ему. В статье «Четыре письма к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» (1843 г.) он говорит: «У писателя только и есть один учитель: сами читатели»9. Это стремление к тесному контакту с читателем отмечал у Гоголя и П. В. Анненков: «…мнением публики Гоголь озабочивался гораздо более, чем мнениями знатоков, друзей и присяжных судей литературы — черта, общая всем деятелям, имеющим общественное значение»10.

24 октября 1842 года М. С. Щепкин сообщал Гоголю: «…о „Мертвых душах“ все идут толки, прения. Они разбудили Русь; она теперь как быль живет. Толков об них несчетное число…»11 Эти толки вокруг «Мертвых душ» становились вопросом столько же общественным, сколько литературным. Антикрепостническая книга Гоголя возбуждала в читателе ненависть к существующему социальному строю, звала бороться против барства. Знаменательна запись в дневнике крепостного лакея, москвича Ф. Д. Бобкова, после ознакомления с произведениями Гоголя и рукописным списком «Демона» М. Ю. Лермонтова: «Начитавшись, я стал считать себя обиженным… ходил мрачный»12. «Мысль о свободе крестьян тлеет между ними беспрерывно. Эти темные идеи мужиков все более и более развиваются и сулят нечто нехорошее», — доносило Николаю I в 1841 году III отделение13, то есть в том году, когда Гоголь завершал свою работу над первым томом «Мертвых душ».

Отношение к «Мертвым душам» неминуемо означало и отношение к крепостному праву. В. Г. Белинский утверждал: «…мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени»14. Вспыхнувшая вокруг книги Гоголя ожесточенная борьба стала борьбой общественных направлений и в то же время она была борьбой за Гоголя-художника. В этих горячих схватках «друзья» К. С. Аксаков и С. П. Шевырев оказались опаснее открытых врагов — Ф. В. Булгарина, Н. И. Греча, О. И. Сенковского и других, объявивших книгу «клеветой» на Россию, грубой и уродливой карикатурой на нее. Не скупясь на похвалы, и К. С. Аксаков, и С. П. Шевырев в своих печатных выступлениях прилагали все усилия, чтобы «обезвредить» книгу, скрыть ее обличительную, антикрепостническую направленность. К. Аксаков напечатал брошюру «Несколько слов о поэме Гоголя „Похождения Чичикова, или Мертвые души“», в которой развивал мысль о том, что поэма Гоголя является возрождением древнего греческого гомеровского эпоса, принимающего окружающую действительность. В этой брошюре К. Аксаков утверждал, что писатель «открыл и проложил путь сочувствию человеческому и к этим людям и к этой жизни», и что даже к Манилову он относится якобы «без всякой досады, без всякого смеха, даже с участием»15. С. П. Шевырев в своих выступлениях в «Москвитянине» пытался переключить Гоголя на позиции официальной народности, толкал его на поиски «светлых сторон» в николаевской действительности, упрекал, что он жизнь берет лишь «в полобхвата» и умалчивает о «добрых чертах» своих героев. По Шевыреву, Коробочка, например, «непременно будет набожна и милостива к нищим»16. Показательно его письмо к писателю от 20 октября 1846, года, в котором он прямо звал Гоголя стать певцом николаевского режима: «Вгляделся ты глубоко в неразумную сторону России, с полною любовью к другой еще невидимой, не сознанной стороне, открытия которой в художественном мире мы все от тебя ожидаем…»17.

С рядом страстных статей в защиту поэмы выступил В. Г. Белинский. В них он разоблачил попытки выхолостить обличительную направленность книги Гоголя и раскрыл сущность и значение его творчества. В. Г. Белинский утвердил «Мертвые души», как «творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столько же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергивающее покров с действительности и дышащее страстною, нервистою, кровною любовию к плодовитому зерну русской жизни; творение необъятно художественное по концепции и выполнению, по характерам действующих лиц и подробностям русского быта, — и в то же время глубокое по мысли, социальное, „общественное и историческое…“»18.

Издание «Мертвых душ» несколько улучшило материальные дела Гоголя. Продажей их ведал С. П. Шевырев, обнаруживший своей деловитостью незаурядные издательские способности. 26 марта 1843 года он писал Гоголю: «…Настоящее твое не так дурно, как ты воображаешь: все зависит от скорейшей разделки с типографиею и от устроения дел твоих здесь, у нас… Контора твоих изданий будет у меня. Все счеты также. Не думай, что ты меня тем обременяешь. Могу ли я для тебя этого не сделать?»19 Любопытна приводимая им запись погашенных гоголевских долгов: «Свербееву 1500 р., Павлову 1500 р., Хомякову 1500 р., Аксакову 3500 р., Погодину 7500 р., мне 400 р.»20.